,


Наш опрос
Нравиться ли вам рубрика "Этот день год назад"?
Да, продолжайте в том же духе.
Нет, мне это надоело.
Мне пофиг.


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Русские негры: три столетия внутреннего колониализма
  • 30 июля 2012 |
  • 17:07 |
  • Alive |
  • Просмотров: 1343
  • |
  • Комментарии: 5
  • |
«Империи можно сравнить с деревом, слишком разросшиеся ветви которого высасывают весь сок из ствола и способны только бросать тень». Сомнения в необходимости имперской экспансии, нашедшие выражение в этих словах Монтескье, преследовали европейские колониальные державы на протяжении всей их истории. Расходы на приобретение, содержание и защиту колоний всегда ложились тяжким бременем на европейские метрополии. Зачастую преимущества от заморских владений не могли покрыть всех имперских издержек, однако соображения престижа и туманные стратегические выгоды толкали европейских правителей всё к новым завоеваниям.

Российская империя также обходилась недешево населению центральных русских губерний. Как указывал в 1908 году Н.К. Бржеский, экономист и вице-директор департамента неокладных сборов министерства финансов, «в конце истекшего десятилетия все свободные средства страны были искусственно направляемы на Дальний Восток и там растрачивались, с огромным ущербом для интересов метрополии», в то время как «земледельческий центр страны обнаруживал явственные признаки некультурности и отсталости». Ему вторил редактор «Нового времени» А.С.Суворин, писавший: «пора оставить рубль в хозяйстве русского человека, а не вынимать его из этого хозяйства на необъятные горизонты» (1903).

Имперское бремя одинаково лежало на всех «державных народах»: и на русских, и на англичанах, и на французах, однако его тяжесть ощущалась по-разному. В западноевропейских государствах имперские расходы позволяла покрывать развитая экономика. Рыночный спрос и разветвленные пути сообщения стимулировали увеличение производительности труда, что, в свою очередь, позволяло собирать больше налогов без ущерба для населения. Россия же в начале XVIII века встала на путь имперской экспансии, когда большинство ее населения жило в условиях, близких к натуральному хозяйству, и собираемость налогов можно было поднять только за счет грубого принуждения и еще большей архаизации социальных институтов.

Африка в центре России.

Русский центр, низведенный до уровня колонии, ничем принципиально не отличался от колонизируемой инородческой периферии, а если и отличался, то в худшую сторону. Если, скажем, в Британской империи именно Англия всегда выступала в качестве культурного гегемона, который был призван нести начала цивилизации менее развитым колониям, то в России зачастую дело обстояло противоположным образом. Русский Центр воспринимался как отсталый и одичалый на фоне более развитых инородцев. Эту ситуацию красочно обрисовал В.В. Розанов (1909): «Финляндия, Балтика, Привислинье, армяне имеют вид каких-то обиженных барышень, капризных и недовольных, которые кричат или хмурятся на не угодившую прислугу Россию, страну варварскую, грубую, необразованную , над которой задирают нос своею «культурностью» не только немцы, но и поляки, армяне».

Подобным образом на русский Центр смотрели и российские самодержцы. Сложно представить, чтобы англичане получили бы право избирать парламент позже, чем ирландцы или индусы. Однако в Российской империи Царству Польскому конституция была дарована еще в 1815 году, а княжество Финляндское получило регулярно созываемый сейм уже с 1863 года, в то время как русские губернии смогли «дорасти» до парламентаризма лишь спустя несколько десятилетий. Как писал в 1820-е попечитель Петербургского учебного округа Д.П. Рунич, «русский народ еще не вышел из детства, с ним нельзя говорить о свободе». Нельзя не вспомнить здесь высказывание британского премьер-министра (1945-1951) Герберта Моррисона о том, что предоставление колониям самоуправления «будет подобно выдаче десятилетнему ребенку ключа от входной двери, банковского счета и ружья».

Для российского правящего класса, назначившего себя на роль воспитателя «вечных детей», неполноценность основной массы великорусского населения была аксиомой. «С ними надобно обращаться, как с детьми . Невежество, mon cher…» - говорит про своих крестьян тургеневский персонаж помещик Пеночкин (с европейским лоском колонизатора он периодически переходит на французский). Дальше в рассказе, что характерно, следуют сцена порки и сцена с крепостными, стоящими на коленях перед своим «отцом-благодетелем». Подобным образом рассуждал о своих подопечных Фредерик Лугард, «апостол» британского колониализма: «африканский негр не жесток от природы, хотя его нечувствительность к боли делает его равнодушным к страданию. Достоинства и недостатки этой расы те же, что присущи в массе детям , которые с доверием и без зависти относятся к людям старшего возраста».

Как и любая колонизируемая территория, внутренняя крестьянская Россия всегда оставалась загадочной и экзотичной территорией для тех, кто был призван управлять ею. А.Т. Болотов, который прослужил больше 20 лет управляющим крестьянами собственных волостей Екатерины II, только в 1792 году впервые побывал на деревенском празднике, когда непогода застала его с семьей в пути и вынудила остановиться в крестьянской избе. «На что смотрели и сами мы, как на невиданное никогда зрелище, с особливым любопытством, и не могли странности обычаев их, принужденности в обрядах и глупым их этикетам и угощениям довольно надивиться». Европейски образованный Болотов смотрел на обычаи русских туземцев брезгливым и отчужденным взглядом колонизатора.

Комментируя эту колониальную оптику правящего сословия, публицист К.Ф.Головин писал (1898): «перед началом 1860-х гг. крестьянская жизнь была так же незнакома лучшим из тогдашних людей, как внутренность Африки . Помещики, целый век прожив в деревне, обладали странным свойством не видеть зрячими глазами, не сознавать явлений, постоянно вокруг них происходивших». Вплоть до самого краха Российской империи «народ», населявший российскую «внутреннюю Африку», оставался таинственным, отсталым, ребячливым, угнетенным и нуждающимся в попечении. «Народ» был одновременно предметом идеализации и колониального любопытства, от его имени говорили и консерваторы, и революционеры, но сам он оставался лишенным голоса. Иначе говоря, помимо Востока периферийного, в Туркестане или на Кавказе, в Российской империи существовал и Восток внутренний – в Воронежской или Орловской губернии. Этот «внутренний Восток», так же, как и Восток периферийный, подлежал исследованию, сегрегации и порке.

Колонизируемый «народ» выступал как предмет воображения и конструирования, поэтому многим из числа просвещенной элиты казалось, что они знают народ и его нужды лучше, чем он сам. «Русский народ», как и «восточный человек», если воспользоваться словами Эдварда Саида, был «представлен как фиксированный, стабильный, нуждающийся в исследовании, нуждающийся даже в знании о самом себе», причем «традиция опыта, науки и образования удерживает восточно-цветного в позиции объекта изучения западно-белого человека, и никогда наоборот». Ю.Ф.Самарин, сам внесший немалый вклад в ориентализацию Центральной России, отмечал, что для помещиков «русский крестьянин – это какой-то китаец , закоснелый, бесчувственный, грубый, с превратными понятиями обо всем, не понимающий даже, чем должна быть для него жена, едва сохранивший способность вслушиваться в поучительные речи проезжего барина».

Во внутренних областях Российской империи сложилась классическая колониальная ситуация, при которой горстка европейцев (по образу жизни и менталитету) управляла массой «восточных людей». Ее обозначил еще А.С.Пушкин, обронивший в письме к П.Я. Чаадаеву известный афоризм: «правительство всё-таки единственный европеец в России». Дистанция между «единственными европейцами» в лице образованного правящего класса и «неевропейским» Другим проявлялась в Центральной России, как и во всякой колонии, на бытовом, повседневном уровне, порой выливаясь в откровенно сегрегационные практики. Так, генерал Н.А. Епанчин, который в 1876 г. прапорщиком поступил в Лейб-гвардии Преображенский полк, вспоминал: «при входе в Императорский Таврический сад в Петербурге, близ наших казарм, была надпись: «вход воспрещается лицам в русском платье», т.е. простому народу».
Как крестьян делали общинными.

Великорусское большинство под предлогом его «культурной отсталости» или «особого пути» вытеснялось в сферу ориентализированного Другого, что было залогом господства европеизированной элиты. Весь XIX век, когда в Европе стремительно увеличивалось число индивидуальных крестьянских собственников, в России образованная публика конструировала образ отсталого, чуждого индивидуальному и рациональному началу, общинного великорусского крестьянина. Как в 1856 году писал историк-славянофил И.Д. Беляев, смысл сохранения общины заключается «не в хозяйственной цели, а лежит гораздо глубже, а именно, в самом духе народа, в складе русского ума, который не любит и не понимает жизни вне общины». Подобное заключение, напоминающее самонадеянные обобщения европейских колонизаторов относительно свойств «туземного ума», дало правительству основания для манипуляций великорусским крестьянским большинством и стало идеология крестьянских реформ 1860-х.

Примечательно, что пальма первенства в изобретении передельной общины как «исконного» института великорусского крестьянства принадлежала не славянофилам, а немецкому экономисту Августу фон Гакстгаузену, который в 1843 году на средства царского правительства предпринял длительную поездку по Центральной России. По его мнению, на долгие десятилетия утвердившемуся среди образованной публики в России и за рубежом, русское крестьянство в силу особенностей своего народного характера как бы выпало из истории и застыло на той первобытной ступени развития, которую другие европейские нарды давно преодолели. «Первобытный принцип и развитие поземельных отношений у этих славянских народов (Сербия, Босния, Болгария, Россия — А.Х.), нетронутых новой европейской культурой, глубоко различны от тех же отношений у остальных народов».

Этой колониальной логике, вычеркивавшей основную массу русского населения из пространства цивилизации, пытался оппонировать Б.Н. Чичерин. Он вопрошал: «неужели, как утверждает барон Гакстгаузен, русская история играла только на поверхности народа, не касаясь низших классов народонаселения, которые остались доныне при своих первобытных гражданских учреждениях?» Основной аргумент Чичерина состоял в том, что современная передельная община Центральной России является не артефактом первобытных времен, а новейшим изобретением, окончательно сложившимся совсем недавно, во второй половине XVIII века, при Екатерине II. «Наша сельская община вовсе не патриархальная, не родовая, а государственная. Она не образовалась сама собою из естественного союза людей, а устроена правительством, под непосредственным влиянием государственных начал».

Другими словами, великорусская передельная община, навязанная русскому большинству в качестве «исконной», в действительности была колониальным институтом. Впрочем, сходство великорусской передельной общины с передельными общинами, существующими в европейских колониях, заметил еще Макс Вебер. «На таком же (как и в великорусской общине – А.Х.) начале круговой ответственности покоилось хозяйство голландской ост-индской компании в ее владениях. Она возлагала на Desa , т.е. общину, круговую поруку по внесению подати рисом и табаком». Вебер прямо связывает передельную общину и вторичное закрепощение крестьян с режимом колониального управления. «Государство передавало непосредственную эксплуатацию колоний частным торговым компаниям (примеры: британская Ост-индская и голландская Ост-индская компании). Тогда вожди делались носителями круговой ответственности, а первоначально свободные крестьяне становились их крепостными, развивалось обязательное земледелие, земельная община, право и обязанность переделов».

В России отправной точкой развития передельной общины стало введение подушной подати, которую Петр I в 1724 году учредил в великорусских губерниях вместо подворной (только через 60 лет она была распространена на Малороссию и Прибалтику). Характерно, что размер подушного оклада был выведен Петром из общей суммы, необходимой для содержания армии (вспомним об «имперском бремени»). Подушные подати налагались не на каждое лицо (или домохозяйство) в отдельности, а на общину в целом, в соответствии с количеством ревизских душ, относящихся к ней согласно последней ревизской сказке. Передел происходил при очередной ревизии, когда община перераспределяла все платежи и всю свою землю в соответствии с уточненным числом ревизских мужских душ.

Indirect rule в русской деревне.

В 1861 году, вместо того чтобы стать полноценными гражданами, наделенными индивидуальной собственностью, крестьяне были освобождены из-под надзора помещиков и переданы под надзор сельской общины. Обращение к этому архаичному институту было продиктовано типичной колониальной логикой косвенного управления (indirect rule). В силу своей немногочисленности европейские колонизаторы не в состоянии управлять превосходящей массой туземного населения и потому вынуждены перекладывать функции непосредственного контроля на местные институты власти (на племенных вождей, эмиров, на общинных старейшин). Туземная администрация, туземная полиция, туземный суд, руководствующийся особым, местным правом – в колониях на низовом уровне фактически берут на себя все те функции, которые в европейских странах берет на себя централизованное государство. Российское правительство, как и неэффективные колониальные администрации, не хотело и не имело возможности иметь дело с индивидуальным обложением каждого крестьянина, поэтому возлагало подати на общину в целом.

Помимо соображений «стабильности», иллюзию которой дает управление колонизируемым населением через его собственные, «традиционные» институты, не менее важным преимуществом косвенного управления в глазах колонизаторов является его дешевизна . Колониальная администрация, вместо того чтобы оплачивать труд большого числа мелких чиновников, пользуется бесплатными услугами местных старейшин и общин (они бесплатны лишь для колонизаторов, но не для самого местного населения). В Российской империи в качестве низовой туземной администрации выступало выборное волостное начальство, содержавшееся самими крестьянами за счет мирских сборов, которые не поступали в казну, а хранились в волостных правлениях (в 1847 г., например, мирской сбор составлял 13,9% всех собираемых податей).

Крестьянин, приписанный к общине и лишенный возможности из нее выйти, фактически выпадал из правового поля. Как отмечал уже цитировавшийся Н.К. Бржеский, «проживая в общине, крестьянин превращается в «мужика». В качестве члена общины крестьянин должен довольствоваться упрощенными формами гражданского быта: вместо писанного, незыблемого закона — обычай, выразителем которого является сельский сход, вместо самоуправления — произвол и злоупотребления волостных писарей, вместо суда, строго и справедливо применяющего одинаковую для всех норму закона ко всем случаям правонарушения - суд, руководящийся всё тем же неуловимым обычаем и склонный прибегать к телесным наказаниям даже за неплатеж сборов». При этом передельная община усилиями образованной элиты подавалась как исконный, традиционный атрибут быта русского крестьянина.

Нечто подобное происходило и в европейских колониях. Колониальные власти отдавали себе отчет в коррупции и неэффективности, присущей туземным правителям, и всё же настаивали на необходимости сохранения статус-кво. Подчеркнутая «традиционность» институтов косвенного управления, за которые цеплялись колонизаторы из соображений стабильности и дешевизны, должна была примирить население с их неэффективностью. Проблема заключалась в том, что сама эта «традиционность» зачастую была изобретением колониальных властей, которые в угоду собственным интересам кардинально перестроили всю систему местных институтов. Применительно к Центральной России об этом писал Б.Н. Чичерин, в других колониях это также осознавали. «Мы всячески стараемся насаждать вождей там, где их никогда раньше не было», сетует окружной комиссар Уинтерботтом в романе Чинуа Ачебе «Стрела бога», в котором описываются реалии «indirect rule» в Восточной Нигерии.

Прогнать колонизаторов.

Ответом на колониальную эксплуатацию стало возникновение в России антиколониального «народнического» движения (1850-1880-е гг.), которое своей риторикой и задачами предвосхитило аналогичные движения XX века в странах Третьего мира. Желание «служить простому народу», с середины XIX столетия охватившее в России самые широкие слои городской интеллигенции, учащихся, журналистов, мелких служащих и отдельных представителей аристократии и принимавшее самые разные формы (от просветительских «хождений в народ» до народовольческого терроризма), типологически очень напоминает пробуждение туземной интеллигенции в европейских колониях. В Азии и Африке, как и в Центральной России, во главе антиколониальных движений вставала городская европейски образованная местная интеллигенция, выпускники миссионерских школ и военных академий, выпавшие из традиционного, племенного сельского общества, но не сумевшие полноценно встроиться в колониальную систему.

Зачастую российская революционная интеллигенция непосредственно осмысливала свою борьбу в антиколониальных категориях. М.А. Бакунин подчеркивал, что правящие круги Российской империи и простой народ различаются не только культурно, но и этнически: «дом Романовых … известным рядом подлогов и с помощью гвардейских солдат обратился в дом чисто немецкий , Гольштейн-Готторпский». В агитационных стихах призывал (1869) «скрутить руки немецкие подставному царю-батюшке, Александрушке подменному» (Александру II), приведя его на «мужичий суд», и Н.П.Огарев. В своих прокламациях, предназначенных для агитации среди простого народа, он изображал классическую колониальную ситуацию. «Прежде жили все в деревнях на великой свободе, все были равны и своими делами сами заправляли … П ришли в нашу землю тогда князья из-за моря с войском , привели с собой дворянскую сволочь… стали нашу землю отбирать да под себя подводить… Эти князья, которые место покорят, сейчас велят себе город построить, да тут и засядут… Придумали законы разные, стали со всех оброки да налоги собирать….»

Примечательно, что спустя столетие на предполагаемую антиколониальную «мужицкую» революцию в России, образ которой был создан народниками, ориентировались уже сами интеллектуалы Третьего мира. Так, кенийский писатель Нгуги Ва Тхионго вкладывает в уста героини романа «Кровавые лепестки», которая рассказывает о борьбе своего племени с колонизаторами, следующие слова: «когда весь цвет илморогского воинства остался лежать на земле, передаваемая шепотом весть, что в стране по имени Россия крестьяне, взявшись за копья, отбили у врага в бою ружья и прогнали неприятеля прочь. Интересно, русские тоже черные, как мы? И неужто они прогнали европейцев?» [1] Необходимость борьбы с европейской колониальной администрацией как бы сближает (до степени неразличимости) русское крестьянское большинство и туземное население Африки.

Советский колониальный реванш.

Однако Россия в XX веке так и не увидела антиколониальной «мужицкой революции», о которой мечтали народники. Если мы вынесем за скобки аграрные беспорядки 1905-1907 гг. и последующие изменения в крестьянской политике, и обратимся к событиям 1917 года, мы обнаружим нечто прямо противоположное. В результате октябрьского переворота в Петрограде к власти пришли большевики, главный идеолог которых, В.И.Ленин, на заре своей политической карьеры, как и другие марксистские теоретики, жестко полемизировал с народничеством. Большевики, ориентировавшиеся на городской рабочий класс, провозгласили установление «диктатуры пролетариата», и это не было простой декларацией. Вместо того чтобы «душить города», как того требовала идеология антиколониальной революции, советская власть сразу же принялась «душить деревню», что в конце 1920-х обернулось миллионами жертв.

Известный социолог Алвин Гоулднер прямо определяет сталинизм как режим внутреннего колониализма. «Партийные лидеры оборонялись в городах против растущего сопротивлении огромного сельского большинства. Силовая элита, сосредоточенная в городах, намеревалась доминировать над превосходящим сельским населением, с которым она соотносилась в качестве чуждой колониальной силы; это был внутренний колониализм, мобилизующий силу государства против колониальных данников в сельской местности». Гоулднер заключает, что система внутреннего колониализма, которая держала крестьян в «политическом гетто» при царизме, нашла свое продолжение в советском строе , и это, по-видимому, действительно так.

Советский опыт «сплошной коллективизации» вдохновлял британцев на сходные эксперименты в своих колониях (так, в 1947 году в Танганьике была развернута программа по вытеснению индивидуальных производителей коллективными хозяйствами по выращиванию земляного ореха). Впрочем, еще задолго до советской власти плановые методы ведения хозяйства уже практиковались в колониях: так, в рамках «системы принудительных культур» (1830-1870) в голландской Яве туземное население обязывали заниматься выращиванием табака, сахарного тростника и индиго, предназначавшихся для экспорта. Население было обязано сдавать выращенные культуры колониальным властям по фиксированным ценам.

Как реакция на колониальные эксцессы сталинизма, с 1960-х в среде интеллигенции начали пробуждаться – насколько это было возможно в условиях авторитарного строя – антиколониальные настроения. Они нашли свое выражение в т.н. «деревенской прозе», которая стала одним из самых ярких явлений в советской литературной жизни того периода. Творчество советских писателей-деревенщиков типологически очень сходно с творчеством их африканских современников, чья молодость пришлась на последние годы существования колониального режима. Африканские писатели, подобно своим советским коллегам, в своих произведениях описывали патриархальную сельскую идиллию, которая стремительно разрушалась с проникновением колонизаторов и ростом городов.

К концу 1980-х ранее аполитичная ностальгия советской почвеннической интеллигенции непосредственно дозрела до требований антиколониального характера. Логика этой трансформации очевидна: если советская власть десятилетиями эксплуатировала русскую Россию, разрушала деревню насаждением колхозов и выкачивала из нее рабочую силу, то русский центр должен начать борьбу за национальное освобождение от колониальной советской империи. Неслучайно, что впервые о возможности выхода России из СССР на Первом съезде народных депутатов заговорил именно писатель-деревенщик Валентин Распутин.

Чуть позже Борис Ельцин, не разделяя антизападничества и левых настроений «патриотического» направления, тем не менее, поспешил позаимствовать у него антиколониальную риторику. «Многолетняя имперская политика центра привела к неопределенности … положения России… Сегодня центр для России – и жестокий эксплуататор, и скупой благодетель, и временщик, не думающий о будущем. С несправедливостью этих отношений необходимо покончить». «Мы против Союза за счет интересов России…» В этих выступлениях Ельцина за 1990 год проглядывает инверсия, характерная для ситуации «внутреннего колониализма»: имперский «центр» смещается, так что внутренняя Россия, будучи номинальной метрополией, предстает в роли эксплуатируемой колониальной периферии. Не столько демократические лозунги, сколько антиколониальная риторика позволила Ельцину оправдать «суверенизацию России» и одержать победу над М.С. Горбачевым, который полагал, что Союз следует демократизировать в целом, не разрушая его как государство.

Именно восприятие России как «внутренней колонии» в рамках советской империи сделало возможным ее стремительный бросок к независимости: собственный флаг, собственная армия, собственные СМИ – Россия, как и все бывшие колонии, в 1990-1991 годах спешно обзаводилась всеми атрибутами суверенного государства. Практически все антиколониальные революции в Африке, после которых бывшие колонии получали независимость, так же, как и в России, сопровождались падением уровня жизни, деградацией промышленности, развалом системы здравоохранения и расцветом бандитизма.

В конечном счете, проведение аналогий между Россией и странами Третьего мира оправдано не потому, что Россия в какой-то момент деградировала до их уровня, а потому, что она принадлежала к их числу всегда и, увы, по-прежнему принадлежит к ним.

My Webpage



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх