,


Наш опрос
Нравиться ли вам рубрика "Этот день год назад"?
Да, продолжайте в том же духе.
Нет, мне это надоело.
Мне пофиг.


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Гайдар: "Снились люди убитые мной в детстве"
  • 1 ноября 2010 |
  • 21:11 |
  • Stalker |
  • Просмотров: 71934
  • |
  • Комментарии: 3
  • |
Снились люди, убитые мной в детстве



В тридцатые годы прошлого века зимними вечерами на огонек московской
квартиры писателя Рувима Фраермана неизменно собирались молодые
литераторы – обменивались новостями, читали друг другу свое, только что
из-под пера, яростно спорили и просто веселились. Одним из завсегдатаев
был Аркадий Гайдар. Это он, как бы пародируя пушкинский «Арзамас»,
обозвал литературные посиделки Конотопами: ежевечерний тесный круг –
Малый Конотоп, раз в неделю сборище побольше – Средний Конотоп, а уж
когда раз в месяц набегало человек до двадцати – Большой Конотоп.

По воспоминаниям К. Паустовского, «возникало поразительное соревнование
эпиграмм, рассказов, неожиданных мыслей, поражавших своей щедростью и
свежестью… Сюжеты, темы, выдумки и наблюдения бродили в нас, как молодое
вино… Гайдар всегда приходил с новыми шутливыми стихами. Я помню одно,
где Гайдар в очень трогательных тонах предавался размышлениям о своей
будущей смерти: «Конотопские женщины свяжут На могилу душистый венок,
Конотопские девушки скажут: Отчего это вмер паренек…» Стихи кончались
жалобным криком: «Ах, давайте машину скорее! Ах, везите меня в Конотоп!»
Смех порой не затихал до утра».

Никто не подозревал, что шутка Гайдара невзначай приоткрывала тоску о
невозможном – о забвении такой тьмы в дремучих глубинах его души, что и
самому было жутко заглядывать. Мало кто из его приятелей знал о странных
припадках, когда хватал он вдруг бритву и начинал полосовать себя. «Я
был молод, ничего подобного отроду не видывал, и та страшная ночь
произвела на меня ужасающее впечатление, - решился лишь через полвека поведать об этом в зарубежной публикации журналист и писатель Борис Закс, – Гайдар резался. Лезвием безопасной бритвы. У него отнимали одно лезвие, но стоило отвернуться, и он уже резался другим. Попросился в уборную, заперся, не отвечает. Взломали
дверь, а он опять – режется, где только раздобыл лезвие. Увезли его в
бессознательном состоянии, все полы в квартире были залиты свернувшейся
в крупные сгустки кровью… Я думал, он не выживет… При этом не похоже
было, что он стремится покончить с собой, он не пытался нанести себе
смертельную рану, просто устраивал своего рода «шахсей-вахсей»
(религиозное самоистязание. – Ред.). Позже мне случалось видеть его в
трусах. Вся грудь и руки ниже плеч были сплошь – один к одному -покрыты
огромными шрамами. Ясно было, он резался не один раз».


В дневниках Гайдара об этих припадках - ни слова. Для секретных записей он придумал шифр. Записывал, к примеру, что вновь мучили его повторяющиеся сны, и дальше лишь помечал: сны «по схеме 1», «по схеме 2»… Но как-то потерял, видно, контроль над
собой, и прорвалось открытым текстом: «Снились люди, убитые мной в детстве».
В рамках официальной биографии этот вопль души не слишком выпадал из
контекста. Известно было, что с детства Аркадий Гайдар, тогда – Голиков,
воспринимал жизнь как захватывающую игру в войнушку. Иное дело, что
война шла настоящая – кровавая, братоубийственная – гражданская. Лишь в
новейшее время выяснилось: юнец так страшно заигрался, ошалевший от
данного ему права казнить и миловать, что его вынуждены были круто
остановить его же начальники, отнюдь не отличавшиеся кротким нравом,
сами имевшие на счету груды жертв в той мясорубке. Так которые из убитых
снились Гайдару?


Печать на крови



То, о чем хотел и не мог забыть Гайдар, открылось более чем через
полстолетия на разоблачительной волне 80-х. В память людей – свидетелей
красного террора в Хакасии черными буквами впечаталось имя Голикова. Об
этом – в книге В. Солоухина «Соленое озеро».

Есть в Хакасии озеро – когда-то его называли Божьим, потом стали звать
просто Большим. В нем местные рыбу не ловят начиная с 20-х, когда
появился в тех краях Аркадий Голиков, восемнадцатилетний комбат *ЧОН* –
Частей *особого* *назначения*. Страшным правом наделяло «особое
назначение» его полномочного представителя. По приказу Голикова в
прорубь под лед живьем заталкивали местных жителей – так он расправлялся
с заложниками за то, что не мог ни от кого добиться, где скрывается
банда Соловьева, на уничтожение которой его сюда направили. Столько
людей было утоплено в том озере, рассказывали старожилы, что ловля рыбы,
кормившейся человечиной, стала здесь негласным табу на многие
десятилетия.
Так которые из убитых снились Гайдару? Может быть, те,
утопленные в озере?
А может быть, снилось попавшее под распаленную его ярость население
целой деревни, семьдесят шесть человек – среди них были старухи и дети,
которых он «выстроил в одну шеренгу, поставил перед ними пулемет: «Не
скажете, всех перекошу». Не сказали. Сел за пулемет и… всех…»

Сколько же их, собственноручно или по его приказу застреленных и
замученных, должно было сниться Гайдару, если опыт подобных расправ он
набирал с пятнадцати лет!

Он родился в 1904 году. В 1818-м ушел в Красную армию, было ему всего
четырнадцать. А уже следующим августом 1919-го в его послужном списке
обозначена должность, дававшая несовершеннолетнему пацану право на
беспощадный террор: «Комиссар отряда курсантов, усмирявших кубанских
казаков». Не осталось свидетельств о действиях Голикова той поры, но
публикуемые во множестве документы о так называемом «расказачивании»
дают представление, какую «доблесть» следовало проявить в отношении
казаков и их семей, чтобы получить еще более широкие полномочия.
А он
получил: в семнадцать лет приказом командующего войсками Тамбовской
губернии Михаила Тухачевского был назначен командиром 58-го отдельного
полка по борьбе с бандитизмом.

Издал Свердлов декрет «О расказачивании России». То есть
об истреблении донских и кубанских казаков. И окружены были области
Войска Донского и кубанское казачество, и жгли станицы и расстреливали
за одну ночь все население той или иной станицы вместе с детьми и
женщинами. Две недели длилось это бесчинство. Кто же это все делал? Не
строевые, не полевые, не боевые *части* Красной армии. Это делали
*Части* *особого* *назначения*. Сокращенно – *ЧОН*…


Не успели отгреметь залпы расстре-ливателей на Дону и Кубани, восстало
крестьянство в Тамбовской губернии. Не выдержали грабежа,
продразверстки, продотрядов, голода, доводившего до людоедства и
детоедства, – восстали. В Тамбовском восстании участвовало около двухсот
тысяч человек, а возглавил его тридцатичетырехлетний А. С. Антонов.
Против тамбовских мужиков двинули регулярную армию под командованием
Тухачевского. Но так как главным средством борьбы с восставшими была
система заложничества, то Тухачевский не мог обойтись без Частей
*особого* *назначения*. Делалось так. Ушел мужчина из семьи к Антонову,
арестовывалась вся его семья. Ушли из деревни к Антонову несколько
мужчин, арестовывалась (а то и просто сжигалась) вся деревня. А ведь
заложников надо потом расстреливать. Как же тут обойтись без ЧОНа?
К
Тухачевскому послали Аркадия Голикова. У голиковского биографа об этом
написано: «…разговор с Тухачевским вышел короткий. Михаил Николаевич
сказал, что пригласил его (Голикова) поближе познакомиться, что хотя
мятеж как таковой в целом ликвидирован, работы все равно еще много…» Ну,
к такой работе Голикову, несмотря на молодость лет, было уже не привыкать…»
К тому времени юный Голиков успел получить травму, повлиявшую не лучшим
образом на состояние его психики – ударной волной от взрыва снаряда его
сбросило с лошади, и он сильно ушиб правую часть головы. С недолеченной
контузией, зато с «боевым» опытом, твердо усвоивший, что нет мирного
населения в гражданской войне – только свои и враги, а с врагами следует
поступать беспощадно, после Тамбовщины он был направлен в Хакасию для
уничтожения повстанческого отряда Соловьева.

Из Солоухина: Свидетельствует Г. Ф. Топанов, хакасский писатель. «Ранним
весенним утром 1922 года в наш аул Тогыр Чул, что прилепился к отрогам
Кузнецкого Ала-Тау, въехало пятеро вооруженных всадников. Остановившись
на дороге, они позвали моего отца, стоявшего у калитки. Я играл в
соседнем дворе. Побежал на шум. Кричал один из всадников на моего отца.
Это был высокий, совсем молодой парень. На голове папаха, очень нам
знакомая по фото и картинкам времен Гражданской войны. Она была сдвинута
набок. Таким мне запомнился легендарный герой, «всадник, скачущий
впереди», красный командир Аркадий Голиков-Гайдар. Он размахивал
нагайкой. Потом он выхватил маузер, выстрелил. Отец упал. Раздался еще
один выстрел. Всадники тут же развернулись, ускакали по дороге. Помню, я
присел около отца, смотрел на его окровавленное лицо. Вот и все, что
помню об отце. Потом говорили, что наша бабушка собирала мозги своего
сына в деревянную чашку…»


Занесся молодой комбат, возомнил себя вершителем судеб и, видно,
удивился, когда из Красноярска получил от начальства предписание явиться
в центр для выяснения неких обстоятельств. Оказалось, что даже по
чоновским меркам он превысил допустимый уровень кровопускания. Солоухин
предполагает, что кто-то наверху сообразил: действия Голикова –
беспредел политический, ибо настраивает хакасов враждебно по отношению к
русским, а ведь советская власть воспринималась как власть русская.

Срочно придумали смехотворный по тем временам повод – комбат должен был
направить неких пленных в центр, но преступно расстрелял их, ибо не
нашел свободных людей для конвоя. Повод этот дал потом возможность
биографам горячо спорить: скольких же пленных он расстрелял. Одни
называли 16 человек, другие – вполовину меньше, третьи – что пустил он в
расход «всего» четверых. Как будто это число что-то меняло в устроенной
чоновцами бойне.

Из Солоухина: «Нет стенограмм разбирательства этого дела, но есть
заключение по делу № 274. В этом заключении командующий *ЧОН* губернии
В. Какоулин написал: «Мое впечатление: Голиков по идеологии
неуравновешенный мальчишка, совершивший, пользуясь своим служебным
положением, целый ряд преступлений»… Председатель одной из проверочных
комиссий, а именно т. Виттенберг, потребовал для Голикова суда и высшей
меры наказания, то есть расстрела. Биографы Голикова утверждают, что суд
не состоялся. Научный сотрудник Института истории Хакасии Сергей
Михайлович Тодышев уверял меня, что суд был и что Голикова приговорили к
расстрелу, но что Тухачевский, находясь в то время на высоте
государственного положения, спас своего бывшего подчиненного, отозвав
его из Красноярска в Москву «для лечения». И то и другое правдоподобно,
ибо к этому времени всем стало ясно, что Голикова нужно лечить. Что он
не просто убийца (все чоновцы -убийцы), но что он убийца – псих, что он
убийца – маньяк».


О том, что с головой у Голикова было не все в порядке, подозревали и те,
кто оказывался очевидцем странного ритуала, которым тот сопровождал
перевербовку захваченных им лазутчиков Соловьева. Рассказывают, что он
писал на куске полотна (бумаги не было): такой-то «состоит у меня
разведчиком. Начальник боерайона *ЧОН* 2 Голиков». Затем выхватывал нож,
надрезал себе руку, макал печать в кровь и припечатывал к тряпице.
Впечатление производил неизгладимое, шоковое.



Нет причин не доверять Солоухину, когда он опирается на документы и
свидетельства очевидцев. Однако, войдя в раж, он готов додумать там, где
фактов нет, но очень хочется. Это касается, в частности, детства
Гайдара. Загадочная запись в дневнике «Снились люди, убитые мной в
детстве»
приводит Солоухина к ничем не обоснованной догадке: еще до
ухода в армию мальчишка кого-то убил.

Он даже знает – кого: «И возникает в мучительных снах, в кошмарах тема
трех молодых прекрасных женщин, трех сестер-арзамасок. Если бы одна,
было бы понятнее и проще. Мало ли? Ну влюбился подросток в русскую
красавицу, если даже и старше его, и была недоступна, недосягаема и
осталась светлой памятью на всю остальную жизнь. Но почему – три? И
почему они приходили потом к взрослому чоновцу не светлой сказкой, а
тяжелым кошмаром?.. Документировать… невозможно, но подсказывает
интуиция: уж не хлопнул ли их (курсив ред.) юный р-революционер? Ведь,
небось, сестры-то были дворянки или, во всяком случае, интеллигентки».
Пока читатель не разобрался, что было, а чего не было, последующий
солоухинский домысел уже твердо базируется на только что выдуманных
убийствах как на факте, не требующем доказательств: «Видимо, догадываясь
о кровавых проделках отпрыска или даже зная о них, мать и упросила
своего знакомого взять Аркашу поскорее в отряд (чоновский отряд). С
чоновца, если даже что-нибудь и открылось бы – взятки гладки. И потом,
было ясно, что отряд из Арзамаса скоро уйдет. Для Голикова было: чем
скорее, тем лучше».

А вот это уже – откровенная ложь со стороны писателя Солоухина,
противоречащая историческим фактам. Не было «кровавых проделок» и не
было чоновских отрядов в 18-м – они начали создаваться лишь через год.
Однако картина, которой не хватало Солоухину для полной законченности
образа, создана. Так запускается сенсация.

В детстве Аркадий Гайдар, как все мальчишки его времени, бредил
подвигами и даже пытался сбежать на войну – ему было девять лет, когда
началась Первая мировая. Он родился в семье, где наслышался горячих
революционных речей. Отец Петр Исидорович был из крестьян, мать Наталья
Аркадьевна – дворянского обедневшего рода, имела отдаленное отношение к
потомкам Лермонтова. Оба были учителями, оба поверили в Февральскую
революцию 1905 года и приняли участие в ее событиях в масштабах города
Льгова Курской губернии. Потому, когда пошли аресты, им пришлось
стронуться с места. Родным городом Гайдар всегда считал Арзамас – он жил
там с восьми лет. Как все мальчишки, сбегал с уроков, чтобы провожать
эшелоны на фронт. С одним из эшелонов уехал отец. Драпануть на войну
первоклашке не удалось – его перехватили на одной из станций.
Октябрь 17-го года перевернул жизнь в Арзамасе, город стал одним из
революционных центров. Тринадцатилетний Аркадий путался у взрослых под
ногами, напрашивался в патруль, «стал у нас вроде связного и
разведчика», рассказывала через много лет одна из старых революционерок.
Тогда же втихаря он раздобыл маузер. «Оружие привозили и продавали
солдаты, – свидетельствует исследователь жизни и творчества Гайдара Б.
Камов. -«Нижегородский листок» печатал объявления: «Продается
малодержаный револьвер с коробкой патронов». Он носил короткоствольный
плоский маузер в кармане брюк». Иметь маузер, да не пострелять -слишком
большое искушение для пацана. Стрелял с дружком по окнам собора – это
было. И был неумышленный выстрел в классе, когда одноклассники пытались
отобрать оружие, – через много лет Гайдар опишет этот эпизод в повести
«Школа». Но даже при патрулировании ему не пришлось пускать маузер в дело.
Своей активностью пацан так намозолил всем глаза, что никто не удивился,
когда он обзавелся поручителями и в 1918-м подал заявление: «В комитет
партии коммунистов. Прошу принять меня в Арзамасскую организацию РКП(б)»
(ячейки комсомола еще не было). Решение приняли положительное, но
осторожное: «Принять А. Голикова в партию с правом совещательного голоса
по молодости и впредь до законченности партийного воспитания». Однако
воспитывать было некогда. Через три месяца четырнадцатилетний большевик,
попрощавшись с зареванными матерью и тремя сестренками, ушел в Красную
армию. Так, по сути, закончилось детство Аркадия Голикова. И как бы к
этому ни относиться, стоит признать: никто не стал бы принимать в
амбициозную большевистскую партию образца 18-го года мальчишку,
запятнавшего себя в мирной жизни «кровавыми проделками».
В Хакасии имя революционного романтика лучше не упоминать. Рассказы о зверствах "банды Гайдара" передаются там как семейные предания из поколения в поколение. Но почему-то публично не обсуждаются.

Из дневника А. Гайдара
Хабаровск

20 августа 1931
Психбольница

Очень хочется крикнуть: "Идите к чертовой матери!" Но сдерживаешься. А то переведут еще вниз в третье отделение, а там у меня за одну ночь украли папиросы и разорвали на раскурку спрятанную под матрац тетрадку.

За свою жизнь я был в лечебницах раз, вероятно, 8 или 10 - и все-таки это единственный раз, когда - эту Хабаровскую, сквернейшую из больниц, - я вспомню без озлобления, потому что здесь будет неожиданно написана повесть о "Мальчише-Кибальчише".

Вообще в лечебнице до черта всякой сволочи. Главврач, завхоз и др. - это банда паразитов, самоснабжающаяся за счет больных. Выйду из больницы - шарахну по ним хорошенькую статью поядовитей.

30 августа 1932 года

Сегодня выписываюсь из больницы. Итак, год прошел. Но, в общем, ничего особенного не случилось, жизнь идет своим чередом, и в конце концов видно, что не такое непоправимое у меня горе.

Москвы я больше не боюсь.

28 октября 1932

Москва
Выступал по радио - о себе.

А в общем - сутолока, вечеринки. И оттого, что некуда мне девать себя, не к кому запросто зайти, негде даже ночевать... В сущности, у меня есть только три пары белья, вещевой мешок, полевая сумка, полушубок, папаха - и больше ничего и никого, ни дома, ни места, ни друзей.

И это в то время, когда я вовсе не бедный, и вовсе уже никак не отверженный и никому не нужный. Просто - как-то так выходит. Два месяца не притрагивался к повести "Военная тайна". Встречи, разговоры, знакомства... Ночевки - где придется. Деньги, безденежье, опять деньги.

Относятся ко мне очень хорошо, но некому обо мне позаботиться, а сам я не умею. Оттого и выходит все как-то не по-людски и бестолково. Вчера отправили меня, наконец, в дом отдыха Огиза дорабатывать повесть.

1939 год, 8 апреля

Вчера выписался из больницы "Сокольники" - был туман мозга. Сегодня очень тепло, солнце.

14 февраля 1941 года

Я до первого марта в лечебнице - лечат меня инсулином. Это какой-то сильно крепкий медикамент, от которого малодушные люди теряют сознание. Я не терял ни разу.

Из письма к писателю Р. Фраерману: "Я живу в лечебнице "Сокольники". Здоровье мое хорошее. Одна беда: тревожит меня мысль - зачем я так изоврался. Казалось, нет никаких причин, оправдывающих это постоянное и мучительное вранье, с которым я разговариваю с людьми... образовалась привычка врать от начала до конца, и борьба с этой привычкой у меня идет упорная и тяжелая, но победить я ее не могу...

Иногда хожу совсем близко от правды, иногда - вот-вот - и веселая, простая, она готова сорваться с языка, но как будто какой-то голос резко предостерегает меня - берегись! Не говори! А то пропадешь! И сразу незаметно свернешь, закружишь, рассыплешься, и долго потом рябит у самого в глазах - эк, мол, куда ты, подлец, заехал!..

Мне советуют взять так называемый государственный заказ на пьесу к 25-летию Советской власти. Такой же заказ мне предложили через Комитет по делам кинематографии. Ответа до выхода из лечебницы не дал никому. Настроение неровное".


Источник



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх