,


Наш опрос
Как изменилась Ваша зарплата в гривнах за последние полгода?
Существенно выросла
Выросла, но не существенно
Не изменилась
Уменьшилась, но не существенно
Существенно уменьшилось
Меня сократили и теперь я ничего не получаю


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Рыночная мистификация в капиталистических обществах и обществах рыночного социализма ч.1
  • 10 октября 2011 |
  • 11:10 |
  • Fess |
  • Просмотров: 485
  • |
  • Комментарии: 0
  • |
0
От редакции


«Мастер Ка-ме утверждает, что сознание зависит от конкретного способа, каким люди изготавливают необходимое для жизни. Он отрицает, что в своих головах люди способны в большей мере освободиться от экономической точки зрения, чем в экономике. Это звучит попервоначалу удручающе. … Но если больше не останется никаких господствующих классов и если затем зависимость от экономики станет восприниматься большинством людей на Земле как не столь гнетущая, то и тезис Ка-ме больше не будет никого удручать».
Б. Брехт, «Ме-ти»


Ка-ме – это, конечно, Карл Маркс. Обращаясь именно к ортодоксальному марксизму, американский учёный Бертел Оллман строит свою критику рыночной идеологии и заражённых ею вариантов «социализма». Этот подход (статья написана во второй половине 1990-х) можно счесть неоправданным: многим кажется, что глупо взывать к Марксу, когда марксизм далеко ушёл от основателя теории после его смерти, а история указала, где ошибался и он сам, и даже его наиболее талантливые последователи. Оллман оперирует понятием «рабочего класса» как самим собой разумеющимся, хотя сегодня это понятие совсем не столь очевидно, как в конце XIX-первой трети XX вв., пусть Оллман и пытается осовременить его, расширяя далеко за пределы классического пролетариата. Он также придерживается, мягко говоря, слишком оптимистических воззрений на возможность социалистических революций в западных странах.


Обесценивает ли всё это критику Оллманом рыночной идеологии и «рыночного социализма»? Ни в коей мере.

Обращение к ортодоксальному марксизму для Оллмана означает прежде всего воскрешение логики классовой борьбы, основательно забытой или сознательно отброшенной большинством тех, кто со второй половины XX века причислял и причисляет себя к марксизму. Указывая на классовую борьбу как на необходимое условие освобождения угнетённых, он справедливо иронизирует по поводу теоретических проектов по совмещению социалистических принципов с рыночными и вытекающую из них политическую ставку на «широкий демократический фронт», карикатурное отображение «народных фронтов» 30-х (сам при этом питая определённые иллюзии относительно «развития демократии»).

На протяжении последних трёх десятилетий, прошедших под знаком неолиберализма, мы успели не раз убедиться, что капитализм не терпит компромиссов: они всегда оборачиваются крахом социальной политики и торжеством рынка. Мы также наблюдали крах «антиглобалистского» движения, когда его разнородные участники в конце концов классово раскололись по линии «первый мир»-«третий мир», и значительная часть западных «левых» теперь рьяно поддерживает «гуманитарные интервенции» против последнего.

Оллман глубоко заблуждается в том, что социализм может стать завоеванием рабочих развитых капиталистических стран. Оллман не осознаёт превращения «золотого миллиарда» в коллективного эксплуататора «третьего мира». Но всё же он даёт понять, что освобождение человечества должно быть связано с интересами общественного класса, категорически отвергающего идеологию рынка во всех её проявлениях и исповедующего истинный интернационализм.

Дмитрий Субботин


Отсутствие прозрачности


Среди шума и ликования, которыми были отмечены последние дни Германской Демократической Республики, восточногерманский рабочий говорил: «Больше всего надоело, что правительство обращается с нами, как с идиотами». В капиталистических странах людей идиотами делают изначально, и потому обращение с ними соответствующим образом проходит незамеченным. Прозрачность — вот в чём разница.

Главное свойство обществ с централизованным планированием, даже недемократических, и даже тех, которые плохо работают, в том, что ясно видно, кто за всё отвечает. Те, кто планирует. Этого нельзя сказать о рыночной экономике, одной из функций коей является одурманивание тех, кто в ней участвует. Для её функционирования крайне важно, чтобы люди направляли свою неудовлетворенность и гнев в сторону от их реальных источников: социального и экономического неравенства, безработицы, простаивающего оборудования и заводов, экологической деградации, повсеместной коррупции и гиперболической алчности — всё это является побочным продуктом рыночной экономики. Только критика рыночной мистификации позволит обратить обвинения против истинных причин — капиталистического рынка как такового и класса, правящего посредством его. Она нужна для того, чтобы открыть людям необходимость создания нового способа организации производства и распределения общественных благ.

Большинство споров о рынке концентрируется на экономике, особенно на экономических преимуществах или недостатках (в зависимости от того, кто говорит) такого способа организации обмена. Относительно мало внимания уделяется идеям и эмоциональным состояниям, которые возникают при рыночном обмене, и их роли в воспроизводстве проблем капитализма и в ограничении возможностей для их разрешения. Не желая приуменьшить важности экономических дебатов, я пишу эту статью с целью заполнения указанного пробела. Рассматривая рыночную идеологию как субъективную сторону единого органического целого, я надеюсь пролить свет на природу рынка вообще.

Существует, конечно, множество институтов, условий и практик, которые служат «фабриками идеологии». Среди самых навязчивых — государство, масс-медиа, семья, церковь, школа, работа и, конечно, спорт, развлечения и азартные игры. Капитализм использует всё это, чтобы представить ненормальное нормальным, несправедливое — справедливым, неприемлемое — естественным и даже желательным. Разумеется, не все идеи, ценности и прочее, распространяемые этими центрами, совместимы с рыночными способами действия и мышления. И всё же лишь малое количество людей, несмотря на противонаправленное давление (исходящее, например, от религии), способно воспрепятствовать своим покупкам и продажам или своим обоснованиям того и другого. Со взрывным распространением консьюмеризма, увеличением количества времени, мыслей и эмоций, затрачиваемых на покупку и продажу, подготовку к ним, включая обеспокоенность ими и отдых от них, рынок стал серьёзным, если не основным, средством влияния на действия и мысли людей на протяжении их жизни.

Рынок также проявляется через другие центры, на которых строится идеология — за исключением, быть может, процесса производства самого по себе, — полагаясь больше на действительный опыт, чем на словесное натаскивание. Мы учимся через то, что видим, слышим и чувствуем, и особенно через то, что делаем и то, что делают с нами, то есть через наш жизненный опыт. Так происходит потому, что опыт обычно объединяет действие с восприятием и ощущениями более сильными, чем визуальные и слуховые. Вдобавок идеи, формирующиеся в процессе покупки и продажи, то и дело подтверждаются в конкретных случаях, по нескольку раз за день: поведение оказывается эффективным для получения того, что нам нужно. А тот факт, что и все остальные вроде бы действуют подобным образом, обеспечивает общественное подтверждение его истинности. Почему люди так ведут себя, могут ли вести иначе? В процессе социализации мы приобретаем слишком мало идей для ответа на эти вопросы. То есть мистификации, связанные с рынком, растут в большинстве своём из приобретаемого людьми с ранней юности опыта покупок и продаж, а также наблюдения за покупками и продажами других — благодаря огромному количеству рекламы, которую мы ежегодно поглощаем как дети, приобретающие первые навыки. Ложь, умолчания и искажения, которые производятся, как это называют, «индустрией сознания», только подтверждают и придают законченную форму мировоззрению и отдельным представлениям, полученным за счёт личного участия в рыночных отношениях.

Рыночный опыт создает рыночную идеологию


Из чего же на самом деле состоит рыночный опыт? Перед тем как ответить, необходимо пояснить: под тем, что называется «рынком», на самом деле имеются в виду четыре взаимосвязанных рынка — товаров, капитала, платёжных средств и рабочей силы. На всех четырёх рынках индивидуумы конкурируют друг с другом, чтобы получить как можно больше денег за то, что они продают, и чтобы заплатить как можно меньше за то, что они хотят купить. Далее, очевидно, что существуют важные классовые отличия в том, как люди действуют на этих рынках. Только капиталисты, например, покупают и продают капитал и платёжные средства, в то время как рабочая сила продаётся исключительно наёмными работниками и покупается в основном капиталистами. И в то время как все покупают товары (конечно, не те же самые и не по одинаковой цене), большинство продаж осуществляется капиталистами, включая, конечно, мелких. Несмотря на различия, существует заметное сходство в рыночном опыте людей из всех классов.

Среди прочего:
+покупка рассматривается как единственный законный способ получить то, что ты хочешь, а продажа (рабочей силы, капитала, платёжных средств и товаров) — как основной способ получить деньги, необходимые для покупки чего бы то ни было;
+ каждый человек действует на рынке как индивидуум, а не как член группы (впрочем, корпорации — по закону отдельные лица — могут быть исключением, хотя их акционеры — нет);
+ каждый сам для себя решает, что он хочет купить и продать;
выбор в основном делается на основе личных интересов и потребностей;
+ каждый может купить всё, что хочет, если он сможет за это заплатить, и каждый может продать всё, что хочет, если он этим владеет;
+ никто явно не ограничивает другого, когда тот осуществляет свой выбор;
+ человеческое качество, более всего требующееся на рынке — это возможность делать выбор, пусть даже номинальный, и возможность делать рациональный расчёт, который является частью выбора;
+ всё, что продаётся, рассматривается не только как собственность кого-то, но и как то, что отделимо от него (если он не владеет этим, то он не может это продать; если это жизненно необходимо для него, он не может с этим расстаться);
+ всё и фактически все — или всё, им принадлежащее — продается, свидетельством чего является то, что всё имеет свою цену;
+ так как не всегда существует достаточная потребность в товаре, который надо продать по той цене, какую за него хотят получить (а может, и по любой цене), и так как не всегда существует достаточное количество товаров, которые кто-нибудь хотел бы купить по той цене, какую он может заплатить (а может, и по любой), человек должен конкурировать с другими, совершая продажи и покупки;
+ чтобы вступить в эту конкуренцию, не говоря уже о том, чтобы быть в ней эффективным, люди становятся безразличными к нуждам своих конкурентов (говоря иначе, понимание того, что чьи-то потребности в еде, работе, жилище или продажах в бизнесе важнее, чем твои собственные, препятствует самой способности конкурировать);
+ наёмные работники, капитал, земельная собственность и деньги должны зарабатывать деньги, которые называются «заработная плата», «прибыль», «рента» и «процент» соответственно;
+ как посредник, при помощи которого оплачиваются цены и добываются товары, деньги становятся первейшей необходимостью каждого и непосредственной целью, ради которой все продаётся;
+ из-за того, что всё имеет свою цену, совершенно различные вещи сравниваются между собой по их относительной стоимости;
+ люди ищут возможность получить столько денег, сколько смогут, не только для того, чтобы покупать то, что они хотят (сейчас или в будущем), но и для того, чтобы наслаждаться властью, безопасностью и статусом, которые деньги дают;
+ в условиях принципиально неравномерного распределения денег при таком типе конкурентной борьбы конечный результат большинства наших усилий на рынке крайне неясен (люди не могут быть уверены, что получат то, что хотят, вне зависимости от того, как сильно они хотят этого); отсюда — глубоко укоренившееся беспокойство, которое полностью никогда не исчезает;
+ и всё же, несмотря на конкуренцию и индивидуальные решения в процессе покупки и продажи, достигается удивительный баланс, так что рынок кажется не только справедливым (ведь никто не вмешивается в наш выбор), но и работающим.

И хотя это не полный список действительного рыночного опыта, он содержит то, что обычно проявляется в процессе продажи и покупки капитала, рабочей силы, платёжных средств и, особенно, товаров. Повторяясь ежедневно задолго до того, как люди получают свою первую работу, этот опыт формирует очень характерный взгляд на мир. Поскольку рыночные отношения занимают центральную часть человеческой жизни, неудивительно, что то, как люди ведут себя в них, принимается за то, чем люди на самом деле являются, и это же неправильное умозаключение определяет понимание большинством людей сущности, фундаментальной природы всего остального на рынке.

Таким образом, люди рассматриваются как отделённые друг от друга, предельно рациональные и эгоистичные создания, чья наиболее важная деятельность в жизни — это выбор (на самом деле выбор только из предложенного); так как люди якобы без принуждения выбирают то, что они хотят (предпочитают), их рассматривают как ответственных за то, что они имеют (или не имеют); за основные отношения между людьми принимаются конкуренция и утилитарный расчёт, когда каждый стремится использовать другого как средство для своих целей; мир рассматривается как состоящий из вещей, которые можно купить за деньги, и сами вещи в основном начинают рассматриваться в свете своей цены; способность капитала, земельной собственности и денег приносить больше денег рассматривается как естественное свойство каждой из этих экономических форм («деньги приносят процент»); деньги понимаются как сила, без которой ничего невозможно совершить, поэтому жажда денег становится абсолютно оправданной; всё позволено ради денег, когда в них есть нужда, и можно покупать всё, что хочешь, когда ты их имеешь, — и это рассматривается как парадигма «свободы» (рынок мистифицирует свободу, заставляя поверить в то, что она заключается в способности сделать нечто, чего ты на самом деле не можешь, — а когда ты сделаешь то, что можешь, он заставляет поверить, что ты сделал то, чего на самом деле не делал); равенство — это когда остальные поступают так же; люди, которые выпадают из рыночных отношений, и к кому поэтому такие представления о свободе и равенстве неприменимы, рассматриваются как недолюди; и — рынок видится как удивительный, хоть и загадочный, механизм, живущий собственной жизнью и работающий тем лучше, чем меньше в него суются.

Даже из этого краткого обобщения рыночного мышления ясно видно: ничто вне рынка или в дорыночной истории общества не объясняет ни один из указанных феноменов. Но общество состоит из определённого количества взаимосвязанных структур и функций. Это система и, как в любой системе, её части и их назначения взаимосвязаны. И товарообмен как минимум должен исследоваться в его взаимосвязях с другими экономическими и социальными процессами, чтобы можно было увидеть, как они влияют друг на друга. Аналогично, общество как сумма этих процессов имеет свою историю; оно не всегда было таким, каким является теперь, и изучение того, как и когда оно приобрело современные черты, поможет многое понять. В случае с рыночной идеологией следует выяснить, что отличает её от предшествующих форм и от верований и ценностей, разделяемых практически всеми религиозными и этическими системами. Сегодня всё это стало довольно очевидным. Но необходимы новые формулировки, поскольку, если не сделать их недвусмысленными, эти элементарные истины падут под напором тех объяснений феноменов рынка, которые исходят из рыночного опыта людей. Добро пожаловать в мир рыночной мистификации.

К чему ведет мистификация процесса производства


Я определяю «мистификацию» как широко распространённое ошибочное представление, которое является результатом комбинации сокрытия фактов, их искажения, неправильной интерпретации и запутывания, а также самой обыкновенной лжи. Всё это присутствует в рыночных операциях как таковых. Некоторые явления нашей жизни можно определить как в той или иной степени подверженные влиянию непосредственного рыночного опыта, но отдельные среди них куда более мистифицированы, чем прочие. Мистификация человеческой природы, мистификация общественных отношений, денег, свободы, отмеченные выше, суть мистификации легко распознаваемые и даже вполне осознаваемые. Гораздо менее явна всеобъемлющая мистификация сферы производства в целом, которая является, если учитывать огромную важность последнего, самой пагубной из мистификаций.

Что касается процесса производства, рыночная мистификация проявляется в сокрытии всей сферы производства таким образом, что обмен, кажется, происходит сам по себе. Мы только что видели, как рынок по-своему объясняет всё, что случается с людьми в его рамках. Конечно, каждый знает: что обменивается, то должно быть сначала произведено. И все же благодаря тому, что людей заставляют думать об этом предмете — при диафрагме нашей внутренней камеры, выставленной на минимум, — рынок кажется самодостаточным. Товары воспринимаются как уже лежащие на полках. Производство идёт, но в соседнем помещении, а дверь между двумя помещениями закрыта. Поэтому нет необходимости — по крайней мере, она не ощущается — использовать то, что происходит в процессе производства, для объяснения свойств рынка. И даже несмотря на то, что один и тот же человек одновременно является и производителем и потребителем, его жизнь как производителя не связана с его жизнью как потребителя. Масс-медиа избавляются от проблемы, говоря о потребителях так, будто они в то же самое время не работают в промышленности и в офисах.

Мистификация процесса производства не заканчивается игнорированием его существования и занижением, если не полным исключением, его влияния на происходящее на рынке. Когда производство нельзя полностью игнорировать, принимая точку зрения рынка, действующих в производстве людей облачают в костюмы для рыночных отношений, и это имеет такой же мистифицирующий эффект. Так, работа становится тем, что мы делаем лишь с целью заработать деньги, необходимые для потребления. А капиталисты, нанимающие нас, рассматриваются как те, кто даёт нам возможность это сделать. Другая сторона работы, которая может быть связана с творчеством или с преобразованием природы для удовлетворения человеческих потребностей, никогда не принимается в расчёт, потому что с этой точки зрения она никогда и не проявляется. Если рассматривать процесс производства с точки зрения рынка, кажется, что всё производство направлено на удовлетворение того, что хочет потребитель. Это делает производство полностью зависимым от рынка (теория «потребительского суверенитета»). И выходит естественным, что наш общественный строй определяется через рынок как «общество свободного рынка», а не через способ производства как «капиталистический способ производства». Сама экономика становится средством манипулирования факторами, влияющими на рынок, и символами экономики становятся банки и биржевые рынки, а не сборочные линии.

Третьим способом, с помощью которого рынок мистифицирует процесс производства, является навязывание производству рыночной модели. Люди начинают думать о производстве только в рамках рынка. Разве на рынке люди не противостоят друг другу как индивидуумы? Значит, то же происходит и в производстве. Разве на рынке индивидуумы не свободны покупать и продавать то, что они хотят? Значит, то же должно быть справедливо и по отношению к их действиям в сфере производства. Если оперировать этой моделью, каждый работник оказывается свободен принимать или отказываться от любой работы, а капиталист — нанимать его или нет. Та же свобода имеет место и после того, как началось производство: работник может уйти, а капиталист может его уволить. Здесь важны индивидуальные предпочтения, выбор и отсутствие физического или юридического принуждения при его осуществлении.

Однако если мы исследуем процесс производства напрямую, не используя рыночную точку зрения, что мы видим? Мы видим людей, которые работают сообща, чтобы преобразовать сырьё в полезные товары, и которые коллективно разделяют большинство успехов или неудач. Коллективные условия, в которых проходит процесс производства, выходят на
передний план. Маркс особенно подчеркивает, что
«Если исходить из производства, то приходится подумать о действительных условиях производства и о производительной деятельности людей. Если же исходить из потребления, то можно успокоиться..., ни мало не задумываясь над действительными жизненными отношениями людей и над их деятельностью»


Начиная с производства, мы также находим сложное разделение труда, которое позволяет людям, выполняющим широкий спектр работ, совместно вносить свой вклад в общее благо. Хотя, и это тоже становится ясно видно, работают не все. Например, владельцы средств производства только издалека отдают приказы.

Из всех социальных групп, к которым мы принадлежим, класс —единственная не сразу различимая, и потому неочевидная группа. Из-за этого его часто путают с разделением по доходу, статусу, культуре, самосознанию (на каждый из этих признаков существенно, хотя и не абсолютно, влияет класс). Определяя по существу место, которое каждая группа занимает, и функцию, которую она выполняет в системе производства, можно использовать лишь классовый подход. Если речь заходит о системе производства, только классу можно придать смысл (марксистский смысл) всеобъемлющего понятия.

Когда непосредственно рассматривается производство, обнаруживается следующее: 1) общественная сущность человеческой жизни (в фокус попадают общее положение и общие свойства, а не индивидуальные различия); 2) общественное разделение труда и кооперация, которая для него необходима и которая его поддерживает; 3) классовое разделение общества на тех, кто владеет средствами производства и тех, кто работает на них, и доминирование первых над последними. И всё это видится, наоборот, очень смутно с точки зрения рыночных отношений или в модели, основанной на рынке.

Конечно, у процесса производства тоже есть мистифицирующие свойства. В условиях капитализма по-другому и быть не может. Например, конкуренция за рабочие места и конкуренция на рабочих местах рождает атомистический взгляд на личность; почасовая продажа рабочей силы в отсутствии признания её творческого потенциала помогает поддерживать иллюзию равноценного обмена и, следовательно, «справедливости» экономических отношений. По сравнению с рынком, однако, процесс производства — это оазис важных экономических очевидностей; но принятие пути, который предлагает рынок, есть верный способ не заметить их.

С другой стороны, если начать изучение процесса производства непосредственно, становится ясно, что сама структура групповых отношений заключает наёмных рабочих и капиталистов в рамки определенных моделей поведения, и эта структура формирует основной контекст для исследования любых индивидуальных вариаций происходящего. В то время как каждый наёмный рабочий, возможно, свободен принять решение, работать на конкретного капиталиста или нет, наёмные рабочие в целом не свободны принять решение не работать на капиталистов как на класс, потому что те контролируют большинство рабочих мест. То же самое происходит и с капиталистами: хотя отдельный капиталист может принять решение, нанимать конкретного рабочего или нет, все капиталисты не свободны принять решение не нанимать рабочих как класс, потому что те владеют рабочей силой, необходимой для функционирования предприятий. Поэтому Маркс настаивал на том, что рабочих нанимают не отдельные капиталисты, а класс капиталистов в целом, и его заботили именно отношения между этими двумя классами, а не между отдельными членами этих классов[2]. Если мы исследуем отношения между этими двумя классами, которые разворачиваются в процессе производства, без использования искажающих рыночных очков, то тут же видим, насколько несвободны на самом деле наёмные рабочие, и насколько над ними доминируют капиталисты.

Хотя никто явно не мешает индивидуальным работникам делать то, что они хотят, именно условия, в которых они живут и работают, в основном определяют реальные альтернативы, между которыми работники должны выбирать, и оказывают наиболее сильное давление, склоняющее их сделать выбор. И важнейшие из этих условий — те, что характерны для всего класса. Поэтому Маркс говорит:

«При господстве буржуазии (т.е. рынка. — Б. О.) индивиды представляются более свободными, чем они были прежде, ибо их жизненные условия случайны для них; в действительности же они, конечно, менее свободны, ибо более подчинены вещественной силе»


Влияние обстоятельств всего сильнее — а, следовательно, сильнее и подчинение, — когда не ясна степень влияния (что характерно для капитализма).



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх