,


Наш опрос
Как изменилась Ваша зарплата в гривнах за последние полгода?
Существенно выросла
Выросла, но не существенно
Не изменилась
Уменьшилась, но не существенно
Существенно уменьшилось
Меня сократили и теперь я ничего не получаю


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Флаг над «Титаником»
  • 24 июня 2010 |
  • 20:06 |
  • 9999I |
  • Просмотров: 32461
  • |
  • Комментарии: 4
  • |
0
Кто это, Эрнст Нольте

В американском университете я, рассуждая о войне, между прочим, сослался на мнение профессора Нольте и добавил, что знаком с ним, и на меня посмотрели косо. Нольте — историк крайне неудобный, он умудрился так поставить вопрос, что самый ответ не него сделался невыносимым. Тот самый классический вопрос «Вы перестали пить коньяк по утрам?», но заданный в отношении природы западного фашизма, звучит примерно так: «Если фашизм имманентен истории Западной Европы, может быть, его миссия еще не завершена?» И как прикажете на это отвечать, если вам показывают, что фашизм возникал во Франции, Германии, Италии. Испании. Болгарии. Венгрии. Бельгии. Румынии — естественно, а главное — с осмысленной и необходимой целью?

Свою концепцию «европейской гражданской войны» Нольте предложил в 1986 году, но уже начиная с шестидесятых он публиковал работы по генезису фашизма. Первый постулат его рассуждений: «фашизм должен быть изучен исторически и генетически, поставлен в историческую взаимосвязь явлений», уже был крамолен. Такая точка зрения находилась в конфликте с модной тогда фразой испанского философа Хосе Ортеги о «вертикальном вторжении варварства», которая списывала фашизм с культурного счета Европы как природное явление: эпидемию или циклон. Считать так было удобно, а «сделать фашизм частью истории человечества», как то предложил Нольте, казалось безумием. Нольте разбирал феномен фашизма без ненависти, заявил, что следует «преодолеть демонизацию Третьего рейха». Он писал о фашизме с академической объективностью, о Гитлере и холокосте говорил так, словно рассуждал о Цезаре и галльской войне.

Сегодня мы яримся, если Сталина именуют «эффективным менеджером», и нам должна быть понятна реакция прогрессивных немцев, не желавших слышать, что Гитлер наладил производство, ликвидировал долги, построил дороги, накормил голодных. В послевоенной Германии такая интонация была неприемлема. Полемика вокруг книг Нольте, проведенная «Франкфуртер альгемайне цайтунг», не оставила автору шансов оправдаться. Либеральный философ Юрген Хабермас, а за ним и Адорно (Франкфуртская школа философии) обвинили его в оправдании фашизма, в историческом ревизионизме. В те годы это был приговор научной карьере. Нольте дали ответить, но ответ («Негативная жизненность Третьего рейха») лишь усугубил положение. То, что он ученик великого Хайдеггера, воспитанный непосредственно в доме Мартина Хайдеггера, сослужило дурную службу. Хайдеггер был признанным гением, членство в НСДАП ему самому не сильно повредило, а вот ученику припомнили, что он прошел школу у нацистского философа. Используя советский термин, можно сказать, что Нольте стали травить. Он перестал читать лекции в университетах, его не звали на конференции, цитировали с тем, чтобы обличить. Жена Эрнста Нольте, величественная Аннедоре, говорит, что они едва справились. Эрнст сдержанно добавляет, что выручила Италия — стали приглашать с лекциями в Неаполь.

При этом исследование фашизма, выполненное Нольте, было уникальным и остается непревзойденным поныне. Сегодня публикуют много книг по истории Второй мировой, но это хроники или архивные материалы, касающиеся эпизодов. В силу того, что общей истории Второй мировой войны еще написано не было (а работы Черчилля и де Голля, Теппельскирха или Лиддел Гарта являются мемуарами военных), в отсутствие общей картины детали раздуваются непомерно. Читателям рассказали о будто бы истинных причинах войны, о ее подлинных виновниках, тайных заговорах, секретных протоколах — но никто пока не написал о самой войне. Кажется, что обнаруженная бумажка переворачивает представление о предмете конфликта — так кажется потому, что концепции конфликта нет. Архивных открытий за последние десять лет сделали много — ни одно не стало историей.

Собственно говоря, труд Нольте есть Sinnstiftung (придание смысла) той части немецкой истории, которую было принято считать полосой безумия. Профессор Нольте отвергает «классическую теорию тоталитаризма» и ставит на ее место историю Europeische Burgerkrieg (европейской гражданской войны), которую он трактует как столкновение идеологий большевизма и фашизма. В концепции Нольте роль Англии и так называемых буржуазных демократий сведена к минимуму. Мотором истории является борьба Утопии и Романтического Порядка. Германскую идеологию Нольте понимает как поддержку «общества различий» консервативных ценностей «капиталистического модерна», а российскую — как «радикальный антибуржуазный проект». Это крайне важный аспект, к этому я еще вернусь.

(Замечу в скобках, что, хотя Нольте не хуже читателей знает о формальных различиях итальянского фашизма и германского национал-социализма, в разговоре он оперирует термином «фашизм». Сегодня появилось много людей, которые разводят понятия «фашизм» и «нацизм», причем к фашизму вырабатывается уважительно-научное отношение. Этот якобы научный и исторический подход к вопросу только туманит рассуждения. Нацизм есть инвариант фашизма — и только.)

Собственно говоря, с внешним рисунком концепции Эрнста Нольте российские читатели знакомы по ее адаптированному изложению, если можно так выразиться, сделанному Виктором Суворовым в книге «Ледокол». Суворов, скорее всего, не был знаком с трудами Нольте, да и образования исторического не имеет, что помешало ему «поставить фашизм в контекст истории человечества», на чем настаивает европейский историк. Однако одно из отправных положений Нольте воспроизведено точно: Сталин и большевизм спровоцировали Гитлера и фашизм, инициировали великую войну. В детективной версии Суворова дело выглядит так, будто Сталин толкал Гитлера к войне, расчищая фашизмом, словно ледоколом, путь своему державному кораблю. Нольте, изъясняясь в терминах историографии, а не конспирологии, пишет о том, что «азиатское дело» Гитлера было затеяно именно оттого, что фашисты видели себя потенциальными жертвами Азии. Собственно, это о том же, о первичной вине большевиков. А когда Нольте добавляет, что «классовое убийство» логически первично по отношению к «расовому убийству», то рассуждения совпадают совершенно.

Здесь важно отметить то, что концепция Нольте сознательно не рассматривает мутаций демократии, описанных, например, Токвиллем. Он исключает тот тезис, что легитимное неравенство, постулированное самой демократией, вытолкнуло фашизм на поверхность. Упреки, которые адресовали демократии и западному мещанству Милль и Герцен, Нольте не повторяет — возможно, они бы помешали его конструкции. Для него схватка большевизма и фашизма выглядит довольно романтично.

Когда я только услышал о концепции «европейской гражданской войны», то написал Эрнсту Нольте, с тех пор мы часто встречались на Бамбергштрассе в Берлине, и вели разговоры о «проекте Европы». Мне показалось любопытным, что счет пресловутой европейской гражданской войны Нольте ведет от 1917-го революционного года, а не от 1914-го и не от 1870-го, то есть не от франко-прусской войны. Впрочем, выбор даты понятен, если учесть, что мотором войны объявлен большевизм.

Во время нашей последней встречи я задал Эрнсту несколько вопросов. Для меня опасность фашизма сегодня кажется снова реальной — поэтому и спрашивал.

Прежде чем перейду собственно к вопросам и ответам, набросаю портрет героя рассказа. Профессору 87 лет, пушистые седые волосы, чистые голубые глаза. Он ровесник моего отца, они могли бы встретиться на войне как враги, однако Нольте был освобожден от призыва — он родился с травмой, нет пальцев на левой руке. Нольте — человек академический и аккуратный, говорит он тихо и мягко, тем иногда страннее слышать его утверждения. В квартире стоит бюст молодого Эрнста: изображен нордический красавец, напоминающий героев Юнгера, — бюст выполнен в 40-е годы. Мы сидели подле этого нордического красавца.

Что произошло с Европой в ХХ веке

Максим Кантор: Сегодня много оснований вспомнить о войне: открыли архивы, идет новый передел мира. Прежде всего важно, что проблемы войны оказались нерешенными. Торжество демократии, которое сулило благо, не привело к благу. Тогда повернулись к проектам, обсуждаемым в 30-е годы. Какова их судьба — умерли или некоторые из тогдашних проектов перешли в иное ведомство? До какой степени наследие рейха и наследие советской империи актуально?


Эрнст Нольте: Великие проекты Второй мировой войны — и тот, который был рожден сталинским блоком коммунистических государств от Эльбы до южных границ Китая, и другой, возникший в немецком рейхе Гитлера, лидирующей силе в тогдашней Европе, — оба эти проекта более не актуальны.

Сталинская концепция была поколеблена скоро после его смерти: она пошатнулась в связи с конфликтом Советского Союза и Китайской Народной Республики, и затем этот проект нашел свой конец вместе с закатом СССР в 1989-1991 годах.

Проект гитлеровского рейха завершился в 1945 году, после поражения в войне. Германия была разделена и потеряла значительные территории по аннексии. Впрочем, 1989 год конституирует Германию заново, но это уже скромное, совсем неагрессивное воссоединение. В целом концепция Гитлера потерпела поражение такое же долгое и глубокое, как и сталинская.

Вы обозначили последний век существования Европы как длительную гражданскую войну. Это свойственно европейскому организму в принципе — так развиваться, через внутреннее определение лидера, или последняя гражданская война была особенной — подвела черту?

Я основываюсь на том, что для меня обе руководящие политические идеологии глобальной войны (Hauptkrieg), обе силы не были новичками в процессе глобализации. Следует различать внешние формы проявлений с давних пор существовавших государств (русского или немецкого), следует отделять концепт культуры от конкретных политических устремлений, и следует отдельно рассмотреть военный способ организации мира: достижению этой конкретной цели в некий момент подчинялось все остальное. Основным, первым протагонистом такого подхода была мировая коммунистическая партия, чей милитаристический способ единства «спаянного» человечества, управляемого без отдельных классов, государств и культур, оказал решительное влияние на события. Второй протагонист был младше, он мудро реагировал на первое образование — его деятельность, в первую очередь, это ответ. Другой приоритетной сферой деятельности в рассматриваемой национал-социалистической партии (ее я отличаю от радикального фашизма) была военная защита разнообразных, разделенных иерархических принципов культуры, иерархических принципов, организующих человечество. Через эту защиту принципов иерархии одновременно осуществлялась поддержка исторического преимущества Европы, или, если угодно, белой, или арийской расы, и даже проявлялось желание нового строительства. Я отказываюсь суммировать оба эти идеологических движения и проводить сравнения понятий «прогресс» и «реакция» по отношению к противным сторонам. История этих европейских понятий полна парадоксов и путаницы. Обе большие (пусть и различные по размерам, но все-таки обе партии очень большие) интернациональные партии сознательно подчинились определенной исторической тенденции, отмеченной нивелирующим универсализмом и партикуляризмом. Это был вопиющий парадокс: «прогрессивный», по своему собственному мнению, коммунизм утвердился на «оставшейся в прошлом» территории — в то время как «реакционный» фашизм главенствовал в той области Европы, откуда происходит понятие «прогресса».

Особенностью этих режимов стали охватившие и общественное движение, и власти два принципа отношения к истории. В одном случае это был замысел уничтожения значительного исторического феномена, желание гибели капиталистической буржуазии, в ту пору являвшейся носительницей реального прогресса. В другом случае жертвой обязано было стать «интеллектуальное и революционное еврейство», так называемая «верховная тирания над народами», и уничтожение еврейства стало желанным. В результате массовые убийства сконцентрировали в себе волю обоих режимов, и за классовыми убийствами последовали убийства расовые.

Европейская гражданская война подошла к своему концу в 1945 году, когда коммунистическое государство вступило в парадоксальный союз с некогда провозглашенным в качестве «последнего существенного врага» капитализмом США. А потому следующий за европейской гражданской войной мир (иного качества мир, нежели тот, что был прежде) разворачивает дискуссию, в которой актуальна уже отнюдь не «европейская», но «мировая» гражданская война. Советский Союз усваивает подобную проблематику быстро, а напротив, разгромленный Третий рейх в ней уже не принимает участия.

Затем Фрэнсис Фукуяма и другие провозглашают начало дружелюбной и гармоничной постистории человечества. Уже давно мы убедились в том, что эта благостная постистория — иллюзия. Возник новый, трудный, не всегда четко понимаемый, диффузный военный конфликт, для которого еще не найдено обобщающего названия. Сегодня довольно часто из лагеря слаборазвитого третьего мира раздаются слова о равноправии и эмансипации, и завязывается спор, направленный против индустриализированного правящего первого мира. В моем понимании, это свидетельствует о существовании реального характера «некоего» общественного образования, уже возникшего, но еще не осознавшего себя «единым человечеством», декларирующего свое, еще не вполне осознанное, право. К этому новому требованию нельзя приписать ни один из тех двух принципов, явно выделившихся в европейской гражданской войне, ни один из двух принципов исключительного европейского права сюда не относится.

Впрочем, эти два вышеуказанных принципа, определивших характер европейской войны, действительно произвели довольно много исторических синтезов. Их можно указать, они присутствуют и в современности. В моем понимании существует определенная особенность европейской гражданской войны ХХ века. Отличие ее от всех прочих конфликтов в тех самых качествах, что позволяют назвать «европейской гражданской войной», скажем, Тридцатилетнюю войну или наполеоновскую эпоху.

Распад Российской империи, начавшийся с Первой мировой войны, продолжается до сих пор. Центробежная сила, естественная в любой рушащейся империи, может ли быть остановлена какой-то идеей, проектом, идеологией? Русское правительство пытается утвердить так называемую вертикаль власти. Его обвиняют в сталинизме. До какой степени возврат к сталинизму реален?

«Возвращение России к сталинизму» — гипотеза абсолютно нереалистичная. Думаю, эти страхи надуманны. Много раньше прочная стабильность была возможна при авторитарности, и единообразный способ управления был всегда главенствующим — сегодня он должен меняться, приспосабливаясь к принципиально разнообразной западной демократии.

Идеология сталинизма очень тесно связана в России с идеей евразийства. Наши отечественные мыслители — Трубецкой, Данилевский — понимали самобытность России через идею Евразии. В сегодняшней России идеи евразийцев получили новое оформление в идеологии «консервативной революции». Современными русскими поборниками «консервативной революции» противопоставляется идея Евразии идее глобализации. Существует терминология: «атлантизм» против «евразийства». Насколько это противостояние актуально?

Мои знания не абсолютны, ясности для меня нет — будь то «евразийство» князя Трубецкого, или имевший место договор двух сил, или некая новая гипотеза объединения — насколько это могло быть реально? Говоря о современном евразийстве, то есть о соединении Европы и Азии, следует иметь в виду, что сегодня нет ясного видения того, что есть современная «целая» Азия и «целая» Европа. Прикладное определение «консервативный революционер» следует оставить открытым для уточнений. Имеется известный недостаток представления о сегодняшних, актуальных, задачах Евразии. Скажу лишь кратко: в ХХ веке в Германии и Средней Европе консервативные революционеры предприняли мужественную попытку освободить понятие «революции» от характера утопии, а европейскую реальность — от неподвижности.

Современные евразийцы трактуют личности Гитлера и Сталина именно через их историческую роль собирания Евразии. Так, обнаруживается прямая связь с геополитикой Хоусхофера и теорией Гарольда Маккиндера и планами Гитлера или Сталина. Высказывались даже соображения, что пиком евразийской идеи мог стать пакт Молотова — Риббентропа. Насколько альянс Гитлера и Сталина был реален?

Если даже пакт Гитлера — Сталина и заключал в себе так много скрытых возможностей, то надо учесть, что не было одинаковых намерений с обеих сторон, да и условий не было, чтобы сложилось единение двух континентов. Когда англичане зимой 1939-го серьезно обдумывали план бомбардировок русских нефтяных месторождений на Кавказе, этот союз гипотетически мог быть осуществим — во всяком случае, объединение было возможно в момент внешнего принуждения. Впрочем, заметим, что и Гитлер зимой 1940 года обманывался проектом континентальных блоков и возможных прорывов, от СССР к Персидскому заливу и, возможно, к Индии.

Можно ли говорить о том (сейчас об этом много говорят), что режимы Гитлера и Сталина схожи? Или это очередное историческое упрощение, желание спрямить историю, сделать удобочитаемой?

Объединение обоих режимов определением «тоталитаризм» достаточно легитимно, однако абсолютно не охватывает исторической динамики. Это несерьезный подход к проблематике века.

До недавнего времени в Европе существовала западная демократия и восточноевропейские просоветские режимы, которые также именовали себя демократическими. То есть у нас есть некоторые основания называть это расколом демократии на восточную и западную (наподобие того, как христианская доктрина делилась на восточную церковь и западную церковь). До какой степени фашизм сыграл роль протестантизма в этом конфликте? И насколько актуальна для вас связь фашизма с протестантизмом?

Тезис о том, что фашизм ХХ века играл роль, схожую с протестантизмом века XVI и XVII, я нахожу удивительным. И, на первый взгляд, неубедительным. Но, впрочем, для дальнейших рассуждений и доказательств мне нужно хорошо подумать.

Глобализация сегодня есть один из вариантов «мировой революции» — общего проекта для человечества. Вам такой тезис близок? В связи с этим возникает вопрос о культурных основаниях для совместных проектов. Может ли России считать себя Европой? Что есть Россия для вас?

Можно называть глобализацию одним из вариантов «мировой революции», но возможно еще одно освещение вопроса: мировая революция как признак и интерпретация глобализации. На мой взгляд, Россия все еще, без сомнения, является «европейской силой», но ее отношения с ЕС — это большой неразрешенный вопрос. Скажем так: это была бы желаемая возможность. Авторитарная или президентская демократия в России, помимо прочего, оттеняет, демонстрирует необозримую слабость «западной демократии как либерализма» и провоцирует скрытую тоталитарную тенденцию в духовной жизни русского общества.

Проблема заката Европы — насколько она была важна для длительной европейской гражданской войны? «Остановись, мгновение» Фауста, «мировой дух, познающий себя в Пруссии» Гегеля, попытки зафиксировать развитие Европы на пике, словно в преддверии катастроф — все это сформулировало проблематику европейской гражданской войны?

Значительные последствия процесса, который Освальд Шпенглер назвал «закатом Европы», всем известны и очевидны, но Шпенглер не связывал с закатом культуры Запада представление о политическом упадке. Сегодня ЕС — наибольшая экономическая сила мира, но политически Европа не более чем карлик. Желание поддержать гегемонию Европейского Союза сегодня есть скорее мечта о возрождении искусства, мечта о культуре, поскольку политический аспект мировой проблемы европейская гегемония уже решить не сумела бы никогда.

В России сегодня популярна версия историка Суворова, который считает, что Вторую мировую войну спровоцировал один Сталин. Насколько это возможно –– в одиночку спровоцировать исторический процесс? И насколько возможно оторвать историю Второй мировой от истории Европы вообще?

Сталин, по моему мнению, виноват в случившейся войне в такой степени, как мало кто другой. Он, можно так сказать, и организатор, и виновник. Но его участие в гибели коммунистических мечтаний еще огромнее, нежели его роль как предполагаемого участника военной победы союзников. Mutatis mutandis — этим выражением можно определить его сходство с Гитлером.

Вы обозначили временные рамки европейской гражданской войны как 1917—1945, но есть основания говорить о 1989-м, о дате падения Берлинской стены. А если смотреть на сегодняшний кризис как на продолжение войны, то можно сказать, что сценарий подошел к концу лишь сегодня?

Для меня 1989 год означал конец «мировой гражданской войны» (Нольте постоянно разделяет «мировую» гражданскую войну и «европейскую». — М. К.) между двумя суперсилами через не военное поражение одной из них, которое, однако, также отмечено территориальными и военными последствиями.

Исчерпан ли конфликт, который питал европейскую войну? Можно ли полагать, что мировой дух перекочевал в Азию, несмотря на высказывание Гегеля о том, что Китай заснул навсегда? Значит ли это, что европоцентристская картина мира переписана?

Не обязательно «мировой дух», но все-таки витальность истории, жизнеспособность «мировой силы» познает себя в поступке. Мы сегодня находимся на найденном «антигегельянском» пути в Азию. Европоцентричная картина мировой истории более не поддерживается. Однако имеется возможность для существования такой картины в качестве господствующего мнения в самой Европе.

Что будет завтра

Что касается самосознания Европы и самосознания России, то в последнее время я все реже слышу разговоры о глобализации, и все чаще собеседники высказывают недовольство «цветным» соседом. До того как обсуждать Гитлера и Сталина, мы с Нольте говорили о турецкой проблеме в Германии. Турки неохотно учатся, создают собственный восточный мир внутри мира западного, не желают ассимилироваться. Реальная угроза для культуры страны. Мало кому придет в голову сегодня вспомнить, скажем, роман Генриха Белля «Групповой портрет с дамой», в котором героиня-немка становится возлюбленной турка.

Зато количество издаваемой прогитлеровской литературы утроилось. С идеями коммунизма покончили, идеологию интернационализма испепелили — а романтика рейха популярна. В России выходят иллюстрированные энциклопедии, прославляющие подвиг дивизий СС, головокружительные биографии солдат вермахта, детальные описания обмундирования немецких войск, их символики, их флагов, их ритуалов. Это волнует сердца отечественных публицистов.

По крайней мере в трех изданных сегодня книгах я нашел специально выделенную цитату из Риббентропа: «Очень трудно судить о характере феномена, гения, каким был Гитлер. Его несгибаемая воля и энергия с трудом поддаются воображению. Поражают сила его разума и интеллигентность. Его нельзя мерить обычными мерками. Он всегда мыслил в рамках больших исторических перспектив. Могу сказать одно — это был великий человек».

Как видите, этот образ разительно отличается от тех карикатур на бесноватого фюрера, коими украшали наши учебники истории. Из беседы с Эрнстом Нольте можно заключить, в чем выражалась миссия фюрера: в противостоянии коммунистической угрозе. Конечно, сказать так — значит огрубить сложную картину «европейской гражданской войны», но пафос фашизма именно в том, что на пути Сталина и его клики встал заслон нацистской партии, олицетворявшей порядок. Кто хочет, может разделять эту концепцию, она, как видите, существует. Я встречал людей, которые убеждены, что Сталин был во много раз хуже Гитлера, теперь это утверждение распространенное.

Современные авторы пишут, например, так (цитирую книгу В.А. Пруссакова «Гитлер без лжи и мифов»): «Несомненно, для подлинной оценки личности и дел Гитлера время еще не пришло. Сегодня его имя проклинаемо с воплями и стенаниями миллионами людей, как когда-то в древней Иудее проклинали и ненавидели Христа. Так будет, конечно, но не всегда. И кто знает, может быть, действительно пророческими окажутся слова самого Гитлера, произнесенные им в далеком 1924 году: “Вы можете объявить нас виновными. Но богиня вечного суда истории посмеется и разорвет ваш приговор в клочья”.Не стоит забывать и других слов Гитлера, сказанных на развалинах Третьего рейха в 1945 году. “Мой дух восстанет из могилы и мир убедится, что я был прав”».

Эта книга Пруссакова издана в Москве, в издательстве «Книжный мир», тиражом 3000 экземпляров. Ее читают. В сегодняшней России слово «революция» стало ругательным, а понятие «консервативная революция» завораживает. Консервативная революция — это то, что восстанавливает порядок, возвращает утраченные во время революции ценности. В свете этой концепции основной вопрос прошлого века: как могла нация, давшая философов и музыкантов, встать под ружье и строить печи, находит решение. Потому и встали под ружье, что были музыкантами!

Я вспоминаю слова Гельмута Коля, произнесенные, когда канцлер покидал свой пост: «Вы еще вспомните время, когда столица Германии была в католическом Бонне». И впрямь, прусский Берлин — это совсем иное дело. Меняются люди, и меняется то, что Нольте называет Grundemotionen.

Любопытно, как изменилось наше восприятие войны: 30 лет назад мы считали, что советский народ остановил полчища варваров, затем стали называть эту войну «дракой шакалов», а сегодня многие уже видят первопричину войны именно в советской России, противник же воспринимается сложным, противоречивым субъектом. То, что в России так усердно громят социализм, неудивительно: еще Маркс предупреждал, что социализм должен прийти с Запада, а России он не свойственен. Это Сталин постарался опровергнуть Маркса, заявив, что «не исключена возможность, что именно Россия станет страной, пролагающей путь к социализму», однако практика сталинизма оказала социализму дурную услугу, этот строй был развенчан в глазах мировой общественности.

Странность сегодняшнего дня состоит в следующем: по мере необходимых и заслуженных обличений сталинизма фашизм в истории словно набирает правоту. Идея так называемой консервативной революции очень сильна, а профессор Эрнст Нольте, сформулировавший ее основания, сидит напротив меня. И я задаю последний вопрос.

Скажите еще раз: в чем все-таки разница между Сталиным и Гитлером, между большевизмом и фашизмом?

Это просто. Сталин представлял коммунистическую утопию. Он был левый радикал, утопист. А нет ничего опаснее для истории, чем утопия, нет ничего хуже, чем устранение иерархии. Был разрушен порядок, сметена иерархия ценностей. Убийство по классовому признаку стало способом нивелировать общество. Гитлер пришел вслед за Сталиным, Гитлер был правый традиционалист, консерватор. Свою миссию он видел в том, чтобы покончить с утопией. Он обозначил врагом мировое еврейство — так случилось после того, как Сталин уже убивал по классовому признаку.


автор Максим Кантор

Флаг над «Титаником»



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх