,


Наш опрос
Хотели бы вы жить в Новороссии (ДНР, ЛНР)?
Конечно хотел бы
Боже упаси
Мне все равно где жить


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Федерализм — враг демократии
  • 29 июля 2009 |
  • 12:07 |
  • bayard |
  • Просмотров: 86067
  • |
  • Комментарии: 6
  • |
0
Больше года уже прошло с начала региональной реформы. Регионы теперь не выбирают губернаторов, а лишь утверждают представленные президентом кандидатуры. Результаты реформы оценивать еще рано. Споры же вокруг нее не утихают. Сторонники полагают, что новые правила приведут к усилению роли законодательных собраний и партий. Противники совершенно уверены, что, отобрав у граждан право избирать губернаторов, Кремль покусился на демократию, что это лишь очередной шаг к скатыванию страны к авторитаризму. Западные политики и СМИ постоянно используют эту реформу как доказательство того, что Россия свернула с демократического пути. На самом же деле федерализм сам по себе не гарантирует процветания демократии в стране. Зачастую бывает совсем наоборот: федерализм как система тормозит демократизацию общества и экономическое развитие. Этой теме была посвящена очередная лекция, организованная Институтом общественного проектирования в рамках программы «Русские чтения». После лекции на вопросы «Эксперта» ответил один из ведущих исследователей проблем федерализма, автор двух книг, профессор Northwestern University Эдвард Гиббсон.

— Широко распространено мнение, что, чем больше в стране федерализма, тем больше в ней демократии, и, соответственно, отсутствие федерализма означает недостаток демократии в обществе. Вы согласны с этим утверждением?

— Такое мнение действительно довольно широко распространено, однако оно совершенно несостоятельно даже с точки зрения теории. Федерализм — это всего лишь принцип организации территории государства. Это система, которая определяет отношения территориальных единиц с центром и между собой. Демократия же — это система, которая занимается взаимоотношениями индивидуума и государства. Как индивидуум защищен, как он выбирает политических лидеров и как эти лидеры и правительство ведут себя. Люди часто смешивают эти два понятия. Они считают, что большее количество федеральных элементов в государстве автоматически ведет к демократии, однако на самом деле существует масса унитарных государств, безупречных с точки зрения демократии. Очень важно провести разделительную линию между двумя этими понятиями.

Я не хочу сказать, что наступление на федерализм не может совпадать с ростом авторитаризма. Например, если вы отменяете прямые выборы губернаторов в регионах, делаете это неконституционно и вопреки существующему консенсусу среди избирателей, вопреки федеральной конституции, в которой четко говорится, как эти губернаторы должны избираться и как управлять, то это, пожалуй, недемократично и свидетельствует о наступлении авторитаризма. Но это может быть и не так. Например, зная немного Россию и читая западную прессу, особенно Economist, я вижу, как они все время пишут о том, что все региональные реформы Путина — это естественное проявление наступающего авторитаризма. Может, они правы насчет авторитаризма, а может, и нет. Но для меня очевидно, что то, как они выводят одно из другого, говорит об абсолютной бездоказательности их утверждений. Люди должны лучше понимать природу федерализма и демократии, чтобы делать более точные суждения, например, о тех же региональных реформах Путина.

— Почему тогда это заблуждение о прямой связи федерализма и демократии так распространено на Западе?

— Видите ли, в действительности федерализм как политическая модель не так уж и распространен. Большинство стран мира имеет унитарную систему. Федеральных же государств всего одиннадцать. Но так уж случилось, что эти страны довольно велики — в них живет 65 процентов населения мира. Сами унитарные государства не считают, что для демократии необходим федерализм. Такой взгляд на отношения федерализма и демократии присущ именно федеральным государствам. Правда, при этом сами федеральные государства могут быть весьма недемократичны.

Приведу пример: когда я с семьей пару лет жил в Мексике, мой сын ходил в местную школу. Однажды он принес школьный учебник истории, в котором было написано, что Мексика — это федеративная республика, и в отдельной справке объяснялось, что такое федерализм. Там было написано, что федерализм равнозначен демократии, а централизм равнозначен автократии. Вот это да, подумал я. Какой замечательный образец. Это лишний раз демонстрирует, что вера в строгое соответствие этих понятий исходит именно от федеративных государств. Отчасти это происходит потому, что там верят, будто местные власти, власти штатов ближе к народу и лучше понимают его проблемы и потребности. В этих странах существует такое идеалистическое понимание демократии как демократии местной. Когда местные лидеры более свободны в принятии своих собственных решений и не обязаны исполнять указания сверху. Именно на этом идеалистическом представлении о демократии и базируется тезис о том, что федерализм и демократия тесно связаны между собой.

Весь вопрос заключается в том, где именно происходит дело. Например, я живу на севере Чикаго — это совершенно чудесный и необыкновенно демократический район. У нас великолепный городской совет. Туда можно прийти с любой проблемой. Этот совет имеет достаточно финансовых средств, абсолютно прозрачен и некоррумпирован по своей природе. Всем живущим там очень нравится самоуправляться таким образом. Секрет, однако, в том, что этот район Чикаго — место, где живут образованные и совсем небедные люди. Во многих других частях города я встречал таких местных лидеров… Меня ужасала даже сама мысль, что власть может быть у них в руках. В этих местах состав населения был совсем другим. Так что федерализм автоматически и сам по себе никого не делает более демократичным. В сущности, местная власть оказывается эффективной и демократичной там, где сами люди демократичны.
Инструмент консерваторов

— Но все-таки, есть ли какие-то особые свойства у федерализма, выходящие за рамки просто «системы региональной организации»?

— Есть. Федерализм может быть использован центром как мощный инструмент удержания власти. Всякий политический стратег скажет вам, что любые институты могут быть использованы не по назначению, а в совершенно иных политических целях. С технической точки зрения федерализм — это система для организации территорий, однако некоторые хваткие политики обнаружили, что федерализм легко можно использовать как средство для создания более консервативного государства.

Каким образом? Манипулируя институтами федерализма — предоставляя больше власти консервативным регионам и отбирая ее у регионов либеральных. Именно это было сделано в Бразилии. В шестидесятых годах там к власти пришло авторитарное военное правительство с очень простой целью — централизовать власть в стране, так как к этому моменту основная проблема Бразилии заключалась в том, что страна была разделена на отдельные штаты с очень сильными губернаторами-баронами и была практически неуправляема. Поэтому первым инстинктивным действием реформаторов было уничтожить практически неограниченную власть местных баронов и усилить власть центральную. Однако очень скоро они обнаружили, что губернаторы-бароны могут быть весьма полезны для создания долгосрочной консервативной гражданской системы.

Произошло это потому, что военные поняли: левые, представлявшие для них серьезную опасность, значительно более популярны в более развитых регионах страны. Что вы сделаете в такой ситуации? Правильно, поменяете институты федерализма таким образом, чтобы дать больше власти бедным, необразованным, традиционным и поэтому консервативным провинциям, и наоборот, урежете власть у более зажиточных и процветающих регионов, которые, как правило, ближе к центру, очень подвижны в своих пристрастиях и более левые по политическим взглядам. Такие регионы — это большая проблема для власти, которая стремится к стабильности. Разумеется, это может повлиять на демократичность системы, но совершенно не так, как об этом принято говорить на Западе.

Чтобы понять, как на самом деле взаимосвязаны федерализм и демократия, наверное, стоит обратиться к истории создания США. В частности, этот вопрос поднял Роберт Дал в своей книге «Происхождение американской конституции». Его занимал вопрос: насколько демократична конституция США? Так вот, он отмечал, что, когда люди говорят о демократии, они прежде всего думают об основополагающем правиле: один человек — один голос. Но федерализм нарушает это правило. Федерализм отдает предпочтение не людям, а территориям. Таким образом, правило «один человек — один голос» может быть нарушено тем, что один регион более репрезентативен, чем другой. Даже в самом начале работы над американской конституцией вопрос о том, что федерализм будет доминировать над демократией, уже стоял на повестке дня. Конституция изначально так задумывалась. В сенате каждый штат имеет двух представителей. Поэтому, скажем, в Калифорнии за одного сенатора голосует в 67 раз больше избирателей, чем в Вайоминге.

Даже этих примеров достаточно, чтобы доказать: федерализм — это инструмент, который может работать как в пользу демократии, так и против нее.

— Не могли бы вы подробнее рассказать о бразильском опыте?

— Как я уже сказал, военные начали с полномасштабной централизации. Их целью было уничтожение власти местных князьков, укорененных в своих штатах. Для этого они направили в провинции губернаторов из центра — их стали называть техническими губернаторами. Эти люди были абсолютно лояльны центру и никак не связаны с местными структурами и кланами. Такая система просуществовала некоторое время — до тех пор, пока бразильское правительство не решило провести местные выборы, чтобы продемонстрировать, что население поддерживает военный режим. Военные с треском проиграли.

Произошло это по двум причинам. Во-первых, в развитых районах, таких как Сан-Паулу или Рио-де-Жанейро, традиционно была сильна оппозиция. Во-вторых, в бедных провинциях, которые составляют основную часть территории страны, местная элита тайно поддерживала и финансировала оппозицию просто для того, чтобы власть не досталась этим пришлым техническим губернаторам. Опыт этих выборов навел военный режим на мысль, как можно обуздать действия оппозиции в развитых районах и как использовать бедные районы, чтобы создать стабильную политическую поддержку своей системы. Для этого им пришлось повернуться лицом к тем, чью власть они поначалу собирались разрушить. Местным политическим лидерам сказали: мы позволим вам вернуться к власти, мы будем переводить много денег в ваши регионы, и они пойдут прямо в вашу политическую машину, — все это в обмен на вашу поддержку и лояльность. Лидеры согласились.

Следующий ход — военные приступили к реформе всей федеральной системы Бразилии, чтобы наделить небогатые и консервативные провинции большим количеством полномочий и голосов в парламенте. Таким образом центр решил создать защиту от влияния левых и оппозиции. Были созданы два новых штата, что привело к увеличению числа лояльных сенаторов и депутатов. Затем две процветающие провинции слили в одну, уменьшив количество сенаторов от зажиточных, оппозиционно настроенных провинций. Затем было введено ограничение максимального числа сенаторов, выдвигаемых от каждого штата (60 человек), что тоже подорвало позиции зажиточных и густонаселенных штатов, которые ранее были широко представлены на федеральном уровне. Например, штат Сан-Паулу до введения этого правила имел 101 сенатора.

Цель всего проекта — создать долгосрочную опору для консерваторов. В бедные провинции с малообразованным населением закачивали деньги, одновременно им дали больше прав на федеральном уровне. Так что никакие выборы или голосования в сенате не могли пошатнуть позиции консервативного большинства, которое контролировало 75 процентов голосов в сенате и имело очевидное большинство в нижней палате. Военный режим ушел со сцены лишь в 1985 году, однако пришедшие вслед демократические лидеры тоже пользовались теми наработками, которые оставили их военные предшественники. Лишь совсем недавно эта система начала меняться, но до этого она успешно проработала сорок лет. Неплохой срок для политической системы.

— Удалось ли Бразилии достичь каких-либо экономических успехов за время существования этой модели?

— Я бы сказал, что был достигнут относительный экономический успех — по сравнению с некоторыми другими латиноамериканскими странами. За это время Бразилия из полностью аграрной страны превратилась в индустриальное государство, и сейчас, если я не ошибаюсь, ее экономика занимает восьмое место в мире. Но в то же время Бразилия — это страна с самым большим экономическим неравенством в мире.

— Почему это так?

— Частично это произошло именно из-за тех реформ, которые проводились военными. Консервативные бароны поддерживали определенный статус-кво и мешали развитию. Отчасти из-за того, что бразильское общество — это очень элитистское общество. Латинская Америка — это вообще чемпион по экономическому неравенству в мире, но даже там Бразилия стоит на первом месте, а на втором — Мексика. Кстати, обратите внимание, что федерализм мешает борьбе с неравенством доходов. Пока нет результатов исследований, подтверждающих это утверждение, но логика этого процесса такова, что перераспределение доходов, которое происходит через центр в провинции, каким-то образом отражается на экономическом неравенстве. К сожалению, мы пока не можем четко сказать почему, но связь определенно существует.

— Экономическое неравенство, которое, как вы говорите, сопутствует федерализму, также не выглядит слишком демократично.

— Да, обычно мы говорим о демократии, имея в виду политическую систему, но нельзя отрицать и того, что глубокое экономическое неравенство серьезно подрывает демократическую систему. Так что на примере Бразилии можно сказать, что ей не удастся решить проблему демократизации, не найдя способа борьбы с экономическим неравенством.

Правда, буквально несколько лет назад бразильцам вроде бы удалось придумать одну вещь, которая, похоже, сдвинула проблему бедности с мертвой точки. Идея заключается в том, чтобы укреплять городские муниципалитеты. Каждый штат или регион представляет собой уменьшенную копию государства. Там тоже есть метрополия — центр этого штата. Там происходит то же разделение на более богатые и демократические силы, находящиеся в центре, и бедные и традиционные, живущие на периферии. При этом авторитарная власть губернаторов и лояльных им олигархов опирается именно на косную глубинку. Что теперь делают в Бразилии: они стремятся усилить власть и полномочия городских властей, мэров городов, составляющих некоторый противовес авторитарным губернаторам, которых поддерживает сельская местность. Это делает бразильское общество более демократичным и экономически динамичным.

Кстати говоря, Рабочая партия Бразилии, поднявшаяся в последнее время и победившая на выборах, опирается именно на муниципалитеты. Недавно эта партия с одобрения президента создала некий федеральный совет, который обсуждает проблемы экономической политики и вносит свои предложения в правительство. В этот совет приглашаются только мэры городов, но не губернаторы, что сразу же очень серьезно подняло политический вес мэров.

— И как вы оцениваете эффективность такого способа демократизации государства?

— Сложно давать общие рецепты, но я думаю, что для Бразилии это весьма действенное средство. Там действительно что-то начало меняться к лучшему. Да и для большинства латиноамериканских стран, таких как Мексика или Аргентина, такой метод был бы очень полезен. Когда я ездил по провинциям этих стран, то видел, что усиление муниципалитетов может реально помочь демократизации провинциальных городов, целиком зависящих от местных олигархов и бюджетных «пожертвований» губернатора.
Почти мистическая любовь

— Вы заговорили об Аргентине. Какую роль сыграл федерализм в этой стране?

— В Аргентине федерализмом манипулировал не военный режим и не диктатор, а партия. Эта партия имени легендарного генерала Перона, ее официальное название — Партия справедливости. Она не была единственной партией в стране, но ей очень долго удавалось доминировать. Перонисты добились этого благодаря специальной тактике. Ее суть — создать сильную базу для своей поддержки опять-таки на периферии.

Партия справедливости — это довольно странная и нетипичная партия. Под ее крышей объединились достаточно радикальное политическое движение, в состав которого в основном входил рабочий класс метрополии, и очень консервативная олигархия с периферии. Сделали они это исключительно для того, чтобы бороться с элитой метрополии. Для рабочих это был классовый конфликт, для провинциальных олигархов — региональный. Но разница во взглядах не помешала им объединиться — у них был один враг.

Перонисты до сих пор полностью определяют жизнь провинции. Не так давно я имел возможность посетить одну из самых бедных аргентинских провинций. Я был совершенно поражен картиной того, как работает партийная машина перонистов. Она контролирует все области деятельности населения. Задача облегчается тем, что занятость в таких бедных провинциях почти полностью обеспечивается за счет рабочих мест в госсекторе. В свою очередь, занятость в госсекторе напрямую связана с голосованием за любимого губернатора. В той провинции, которую я посетил, губернатор остается у власти уже в течение пятидесяти лет!

Конечно, в столице этой провинции ситуация была непростой. Там существовала довольно сильная оппозиция, в городском соборе был очень просвещенный и оппозиционно настроенный священник. Но покиньте столицу — и вас встретит совсем другая жизнь. В провинции население не просто лояльно и предано губернатору — оно искренне любит его. Это какая-то почти мистическая любовь к этой партийной машине, которая дает им все.

Я побывал в одном маленьком пыльном городишке, в котором жило не больше трех сотен людей. Мне нужно было увидеть мэра. Здание мэрии — обшарпанное и маленькое. В комнате ожидания за столом сидела женщина с какими-то платежными бумагами, выдававшая наличные деньги крестьянам (я не знаю, была ли это зарплата или что-то еще). Женщина имела откровенно индейскую внешность и черты лица, но волосы ее были окрашены под блондинку. А сидела она под портретом легендарной Эвиты Перон. Когда я уходил, мне объяснили, что эта женщина назначена нынешним мэром в преемницы, то есть она будущий мэр. До того как она будет выбрана мэром, крестьяне должны постоянно видеть ее в роли богини, раздающей дары. Они должны видеть ее, словно она Эвита.

Что с этим можно сделать? Как победить такую партийную машину? Никакой аутсайдер не сможет вторгнуться в этот отлаженный мир, основанный на почти мистической любви. Так что у федерализма есть свои темные стороны, такие регионы все-таки не должны функционировать автономно, и центральная власть в какой-то момент должна вмешиваться, чтобы препятствовать развитию авторитаризма в регионах. Это одна из проблем, которую я сейчас исследую: устойчивость авторитаризма в провинциях демократических государств. В подобной ситуации центру очень сложно что-либо сделать, потому что конституция связывает ему руки. В США решение этой проблемы заняло 160 лет, но даже сегодня остается целый ряд проблем.

— Как перонистам удавалось отстаивать свои позиции на федеральном уровне?

— Они действовали очень просто, даже проще, чем в Бразилии. Первое, что они сделали, — занялись перераспределением бюджетных денег. Раньше деньги собирались на национальном уровне и распределялись в местные бюджеты пропорционально. Перон же совершенно изменил систему — бедные провинции стали получать больше денег. После реформы в пересчете на одного человека в бедную провинцию стали перечислять в семь-восемь раз больше денег, чем в провинцию богатую. Такое перераспределение позволило создать в бедных штатах систему занятости, целиком состоящую из госсектора. В некоторых провинциях бюджетные рабочие места составляют до 90 процентов от общего количества работающих. Конечно, такие провинции обычно немногочисленны, так что для бюджета это выливается в небольшую сумму денег. В свою очередь, этот госсектор стал основой электората перонистов. Получается: у вас есть центр, который посылает деньги в провинцию, губернатор, который их получает и распределяет, и электорат, который на них живет. Этот провинциальный электорат обеспечивает перонистам от 60 до 80 процентов голосов на выборах.

Важно и то, что бизнес, возникающий в этих провинциях, тоже оказывается зависим от губернатора и денежных трансфертов из центра. Бизнесмены зависят от контрактов, которые распределяет губернатор, например в строительном бизнесе или в производстве бетона. Я знаю, что в Москве тоже есть такая зависимость. В Латинской Америке провинциальные олигархи в основном владеют производством цемента, потому что они получают контракты от местных властей. Так вот, в одной из бедных аргентинских провинций я был свидетелем настоящей войны двух цементных олигархов. Один из них был близок к губернатору и делал плохой цемент, а второй близок не был, зато цемент делал хороший. Я жил на двенадцатом этаже в отеле, который был сделан из цемента одного из олигархов. Мне даже говорили, из какого. Как раз во время моего пребывания в отеле началось землетрясение. Видимо, от страха я забыл, из какого цемента сделан этот отель. Каждый раз, когда стены начинали качаться, я лихорадочно думал: плохой цемент или хороший? Плохой или хороший? К счастью, цемент оказался хорошим.
Изнанка федерализма

— После всего, что вы рассказали про Латинскую Америку, мне трудно представить себе, как именно федерализм мог быть использован в США. Ведь это значительно более демократичная и развитая страна, чем Аргентина и Бразилия.

— Конечно, Соединенные Штаты — это несколько иная история. Но все же она имеет много общего с тем, что уже было сказано. Я американец, я очень люблю свою страну, я патриот и всякое такое… Но когда я слышу, что США — это старейшая в мире демократия, я определенно не готов с этим согласиться.

Дело в том, что в течение добрых двухсот лет «старейшей демократией» были не все Штаты, а лишь половина. Южные штаты были настоящей диктатурой, а не демократией. Даже после завершения Гражданской войны и отмены рабства в большинстве южных штатов правил авторитарный режим одной партии. Целью этого правления было исключить черное население из избирательной системы. А ведь во многих штатах черное население составляло приблизительно половину. США имели проблемы с субнациональным авторитаризмом в течение большей части своей истории. Центральная глава американской истории демократизации общества касается именно борьбы за демократизацию южных штатов.

В США была создана демократическая коалиция, которая управляла страной почти пятьдесят лет. Она контролировала президентский пост в течение сорока восьми лет и все это время контролировала конгресс. Это была очень продуктивная коалиция, которая до 1930 года провела весьма значимые социальные и политические реформы в стране. Она положила начало «государству всеобщего благосостояния», всеобщему избирательному праву и многим другим элементам, которые до сих пор считаются самыми прогрессивными чертами американского общества.

Самое интересное, однако, заключается в том, что эта демократическая коалиция, прямо как партия перонистов, состояла из левого демократического Севера и из белого авторитарного Юга. Столь разные по своей направленности силы объединял опять-таки общий враг — северная Республиканская партия. Демократы с севера боролись с республиканцам, потому что они представляли интересы рабочих и среднего класса, а республиканцы представляли интересы большого бизнеса, который стоял по другую сторону баррикад. Юг же не любил республиканцев, потому что конфедераты проиграли им войну и потому что они боялись потерять контроль над своими территориями и ресурсами, боялись, что большой бизнес республиканцев придет и все отберет. История повторяется: классовый конфликт с одной стороны и региональный — с другой. В результате массовая поддержка южан обеспечила демократам контроль над конгрессом. Это, в свою очередь, дало им возможность провести через конгресс самое прогрессивное законодательство из всех существовавших. Проблема в том, что между Югом и Севером в этой коалиции существовала договоренность о том, что прогрессивные изменения, принимаемые конгрессом, будут иметь отношение только к Северу и не коснутся Юга.

— Как им удалось это сделать?

— Конечно, это было непросто. Во-первых, губернаторы южных штатов получали приличные денежные трасферты из центра на строительство дорог, дамб и так далее — Юг был очень доволен. Во-вторых, южане получили контроль над большинством различных комитетов в конгрессе, которые обычно и распределяют деньги по стране, одобряют различные президентские инициативы и так далее. Договор между Севером и Югом состоял в том, что южане — главы различных комитетов одобряют новые законы, инициируемые северянами, однако они своей властью препятствуют их распространению на южные штаты. Южане делали в конгрессе то, чего хотели северяне, а те в обмен не вмешивались в авторитарные порядки на Юге. Так что государство всеобщего благосостояния было создано в США за счет демократии и социального прогресса на Юге. Центр был источником денег, которые южане распределяли по своему усмотрению. Никаких гражданских прав и распределения доходов среди низших слоев общества на Юге не было.

— Как долго это продолжалась?

— Довольно долго, примерно полвека. Система работала успешно, пока демократы-северяне не поняли, что дальше так продолжаться не может. С шестидесятых годов демократы-северяне оказались вовлеченными в движение по демократизации Юга. Тогда же произошел раскол в Демократической партии. Раскол наметился еще в тридцатые годы, когда южане стали очень нервничать по поводу демократов-северян. Ситуацию спасало лишь то, что по поводу республиканцев они нервничали еще больше. Но с течением времени беспокойство южан все усиливалось, поскольку демократы-северяне становились все более «черными». Через некоторое время демократы-северяне стали поддерживать проведение закона о равных правах для Юга. Это и раскололо партию. После раскола произошел массовый переход южан из Демократической партии в Республиканскую. Этот исход поставил точку в многолетнем доминировании демократов. Поддержка Юга перешла к республиканцам.

— То есть республиканцы использовали уже апробированную систему взаимоотношений с южными штатами?

— Да, именно это и сделало их очень могущественными столь быстро. Именно это и дало им возможность довольно долго продержаться у власти. Интересно, что сегодня в Республиканской партии произошел раскол, который ранее произошел у демократов. Более консервативный Юг откололся от менее консервативного Севера. Сегодня в Республиканской партии доминирует именно южное крыло, к которому, собственно, и принадлежит президент — он из Техаса. Большинство лидеров в конгрессе также с Юга. Они сейчас задают тон. Думаю, что в ближайшие годы мы увидим большую битву между двумя крыльями республиканцев. Они никогда не называют это борьбой Севера и Юга, потому что однажды между ними уже была война. Они говорят об этом в других терминах, но суть раскола остается той же.

— Может ли этот раскол резко ослабить республиканцев, как это произошло с демократами?

— Маловероятно. Все-таки сегодня разница между Севером и Югом не столь велика, как раньше. Юг стал гораздо более демократичным. Возможно, Юг более консервативен, но его уже нельзя обвинить в авторитаризме. Еще одна характерная деталь: Юг в США теперь не только более демократичен, он постепенно перестает быть периферией. Экономика Юга бурно развивается. Теперь там есть такие мегаполисы, как Атланта и Хьюстон. Разница между Севером и Югом медленно, но уменьшается. Юг США — это больше не бедный и отсталый район. Так что США теряют свою периферию, которую можно использовать в манипуляциях федерализмом.

ссылка



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх