,


Наш опрос
Хотели бы вы жить в Новороссии (ДНР, ЛНР)?
Конечно хотел бы
Боже упаси
Мне все равно где жить


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


«Потемкинские города»
-1
«Потемкинские города»


Упомянув о путешествии Екатерины II, совершенном ею в 1787 году по Новороссии и Крыму, нельзя не остановиться на бессовестной лжи, долгое время кочевавшей по многим историческим произведениям — мифе о так называемых «потемкинских деревнях». Суть ничем не подкрепленных сплетен заключалась в том, что якобы Потемкин, готовясь к встрече государыни, настроил на пути ее следования множество декораций, в том, что даже дома в деревнях были картонными, а сады представляли не что иное, как натыканный в снег хворост. В стремлении дополнить сплетню личными домыслами, направленными против величайшего гения России Потемкина, некоторые советские писатели дошли до того, что превзошли разумные пределы.

Так, некий М. Т. Петров в романе «Румянцев-Задунайский», изданном в Саранске несколько лет назад, рассказывая о путешествии Екатерины II по краю, управляемому Потемкиным, не удосужился даже посмотреть, когда императрица достигла тех мест, о которых идет речь. Он повествует о том, как Румянцев бродит по сугробам, заглядывает за разрисованные щиты, скрывающие дряхлые избенки, с возмущением обнаруживает натыканные кучи хвороста, а адъютант, забегая вперед, пробивает генерал-фельдмаршалу тропинки в сугробах...

Императрица покинула Киев 22 апреля (по старому), а следовательно, 3 мая по новому стилю. Некоторое время путешествие осуществлялось по Днепру и лишь после Канева по дорогам... Интересно, какие же санные возки могли быть в начале мая, да еще на цветущей Украине? Какие сугробы могли быть в то время? И ведь эту ложь, тиражируемую издательством, читали люди, читали и искренне возмущались Потемкиным, столь бессовестно втиравшим очки своей государыне, своей покровительнице, вовсе не подозревая, что советский писатель способен на бессовестный подлог в угоду сусловско-брежневской администрации, продолжавшей курс на извращение русской истории. В романе М. Т. Петрова по той же причине Екатерина II изображена в традициях самых отвратительных, а сцены, касающиеся ее личной жизни, почерпнуты из пошлых анекдотов.

Но не будем подробно останавливаться на этом графоманском издании; упоминание о нем нам понадобится лишь для того, чтобы воочию убедиться, на чем зиждилась хула и сколь беспомощна ложь, если лгуны, в погоне за сенсацией, не удосуживались обратить внимание на столь заметные явления, как вьюга и сугробы на Украине в начале мая. Оставим это на их совести, тем более сохранились свидетельства очевидцев, не оставляющие камня на камне от мифа о «потемкинских деревнях».

22 июня 1782 года, за пять лет до путешествия императрицы, бывший гетман Украины Кирилл Григорьевич Разумовский, посетивший те края, с восторгом писал о них и о деятельности Потемкина: «В сделанном мною в Херсоне вояже я ощущал особливое удовольствие, ибо неточию в путешествии сем не имел никакого беспокойства, но зрение мое беспрестанно занималось приятным удивлением, поколику на самой той ужасной своею пустотою степи, где в недавнем времени едва кое-где рассеянные обретаемы были ничего не значущие избушки, называемые от бывших запорожцев зимовниками, на сей пустоте, особливо по Херсонскому пути, начиная от самого Кременчуга, нашел я довольные селения верстах в 20, в 25 и не далее 30, большею же частью при обильных водах.

Что принадлежит до самого Херсона, то, кроме известного великолепного Днепра, северный берег которого здесь оным населяется, представьте себе множество всякий час умножающихся каменных зданий, крепость, замыкавшую в себе цитадель и лучшие строения, адмиралтейство с строящимися и построенными уже кораблями, обширное поместье, обитаемое купечеством и мещанами разнородными, с одной стороны, казармы, около 10 000 военнослужащих в себя вмещающие, с другой. Присовокупите к сему почти перед самым предместием и видоприятный остров с карантинными строениями, с греческими купеческими кораблями и с проводимыми для выгод сих судов каналами.

Все сие вообразите и тогда вы не удивитесь, когда вам скажу, что я и поныне не могу выйти из недоумения о толь скором возращении на месте, где так недавно один токмо обретался зимовник. Не говорю уже о том, что сей город, конечно, вскорости процветет богатством и коммерциею, сколь то видеть можно из завидного начала оной. Херсон для меня столь показался приятен, что я взял в нем и место для постройки дома, на случай, хоть быть там некогда и согражданином.

Скажу вам и то, что не один сей город занимал мое удивление. Новые и весьма недавно также основанные города Никополь, Новый-Кондак, лепоустроснный Екатеринославль. К тому же присовокупить должно расчищенные и к судоходству удобными сделанные Нанасытицкие порты с проведенным и проводимым при них с невероятным успехом каналом, равно достойны всякого внимания и разума человеческого».

Надо думать, что Разумовский был сражен не карточными домиками, не декорациями, не хворостом, заменяющим сады, а действительными творениями рук человеческих, творениями, которые организовал и направил на великое созидание гений Потемкина.

Безусловно, Потемкин готовился к встрече, но подготовка эта вовсе не заключалась в стремлении втереть очки. Сохранились конкретные его указания многим должностным лицам.
«Дорогу от Кизикерменя до Перекопа сделать богатою рукою, чтоб не уступала римским. Я назову ее «Екатерининский путь», — писал Григорий Александрович одному из своих подчиненных. Правителю Екатеринославского наместничества он приказывал: «Употребите все силы, не теряя ни минуты, чтобы все было в исправном порядке и готовности к приезду ее величества. Постарайтесь, по всей возможности, чтоб город был в лучшей чистоте и опрятности».

А вот что говорилось в распоряжении, касающемся так часто упоминаемых распространителями мифа о «потемкинских деревнях» покосившихся избушек: «Безобразящие строения разломать и срыть, особливо прибрать возле рядов».

Не забыл Потемкин и о культурной программе путешествия: «Капельмейстеру Сарти предписанную ему пьесу скорее приуготовить и постараться, чтоб оная произведена была наивеликолепнейшим и огромнейшим образом. Обмундирование музыкантов и певчих, буде еще не окончено, тот час оное завершить».

Любопытно и то, что не Потемкину, знатному, как его любят называть, вельможе, писали речи и доклады, а напротив, он сам учил людей ораторскому искусству. Наставления его архиепископу Амвросию, приглашенному в Киев для встречи императрицы, очень показательны в этом плане: «При первой встрече императрицы ваше преосвященство благоволите сказать самое краткое приветствие; но при сем случае, когда в лице дворянства все губернские представятся ее величеству в тронной зале, тогда вы за всех говорить будете. Речь сия должна состоять из благодарности, какую Россия чувствует в превращении земли сей из необитаемой степи в сад плодоносный; тут пройдите все пагубные следствия, от бывших соседей нанесенные, что татары обладали прежде нациею нашею; по разрушении же их царства, возгнездившиеся в Крыме, испускали по временам вред на многие провинции; но десница ее императорского величества стерла супостата, присоединила землю к Империи и народ, прежде вредный, сделался нам собратией...»

Приготовления к приезду императрицы, как видим, делались и немалые. Но можно ли осуждать за них Потемкина? На Руси издревле живет традиция широко, хлебосольно, щедро встречать гостей, здесь же не просто гостья приезжала, а государыня, да не одна, а с представителями чуть ли не всей Европы, с дипломатами, царствующими особами, военными и государственными деятелями.

Участники путешествия стали свидетелями необыкновенной по масштабам созидательной деятельности. Граф де Сегюр вспоминал: «Множество народа громкими криками приветствовало императрицу, когда, при громе пушек, матросы мерно ударяли по волнам Борисфена своими блестящими, расписанными веслами. По берегам появлялись толпы любопытных, которые беспрестанно менялись и стекались со всех сторон, чтобы видеть торжественный поезд и поднести в дар императрице произведения различных местностей...»

В мифе же о «потемкинских деревнях» говорилось, что толпы народа Потемкин перегонял от одного населенного пункта к другому, дабы показать обжитость края. И опять-таки тому же М. Т. Петрову, который с удовольствием перепевает в романе эту сплетню, словно бы недосуг было заглянуть в строгие исторические исследования, в которых говорится о комплектовании значительного количества иррегулярных полков именно в краю, возрожденном к жизни Потемкиным.

Поразили путешественников и города, возведенные Потемкиным. Поразил Херсон, о котором граф де Сегюр писал с не меньшим восторгом, чем за пять лет до того Разумовский. Неповторимое впечатление оставил Севастополь, главная база Черноморского флота, созданного трудами Потемкина.

Строительство Черноморского флота началось сразу после окончания русско-турецкой войны 1768 — 1774 годов. К тому времени на юге России существовали лишь две флотилии — Азовская (Донская) и Дунайская, которая в годы войны оказывала поддержку сухопутным войскам. Потемкин развернул строительство новых верфей и баз на Днепре и Днепровско-Бугском лимане, где в 1775 году заложил Глубокую Пристань.

Но лишь после присоединения Крыма к России удалось создать настоящую базу для флота. Для этого Потемкин избрал бухту Ахтияр, названную им Севастопольским пристанищем. 10 августа 1785 года, когда строительство уже шло полным ходом, он представил императрице подробнейший доклад, в котором показал глубокое знание всех вопросов, касающихся строительства порта и крепости, размещения в бухте флота, а также охраны и обороны ее, доставки к месту работ необходимых стройматериалов и, конечно, изыскания людских ресурсов. Объемный и всесторонне продуманный доклад поражает своим совершенством. Он убедительно доказывает, кого надо считать основателем города русской славы — Севастополя. Потемкин писал: «Главная и одна только крепость должна быть Севастополь при гавани того же имени, которой описание и сметы у сего прилагаются... Воздух в сем месте благорастворенный и жаркие летние дни прохлаждаются морскими ветрами; земля в окрестностях тучная, как и во всем пространстве Таврической области; камень для строения находится в самой близости, так же и в лесе, для сожжения извести, кирпича и черепицы недостатку быть не может».

Интересны размышления Потемкина об укреплении и организации обороны гавани, в которых он легко оперирует фактами и примерами из истории фортификации не только отечественной, но и зарубежной. И по сей день целы в Севастополе многие строения и укрепления, заложенные по плану, начертанному Потемкиным, но нет в городе ни улицы, ни площади, которые бы носили его имя.

В 1787 году он в том не нуждался, ибо каждый знал, кто создатель необыкновенного чуда, представшего глазам императрицы и сопровождавших ее сановников. В Инкермане Потемкин дал прекрасный обед, в разгар которого по приказу князя был отдернут занавес. Взору присутствовавших открылась прекрасно оборудованная гавань, на рейде которой стояли 3 больших корабля, 12 фрегатов, 20 малых судов и 2 брандера.

Прогремел салют в честь российской императрицы. Зрелище было столь неожиданным, торжественным и величественным, что даже скептически настроенный ко всем австрийский император Иосиф II написал: «Императрица в восхищении от такого приращения сил России. Князь Потемкин в настоящее время всемогущ, и нельзя вообразить себе, как все за ним ухаживают». Сама же императрица писала по поводу увиденного: «Здесь, где назад тому три года ничего не было, я нашла довольно красивый город и флотилию, довольно живую и бойкую на вид; гавань, якорная стоянка и пристань хороши от природы, и надо отдать справедливость князю Потемкину, что он во всем этом обнаружил величайшую деятельность и прозорливость».

В Севастополе императрица присутствовала при подъеме кайзер-флага на флагмане Черноморского флота линейном корабле «Слава Екатерины». Кстати, нужно заметить, что императрица, узнав о таком наименовании корабля, велела Потемкину впредь не делать подобных вещей — российская императрица была значительно скромнее, нежели известные деятели послереволюционного периода, которые еще при жизни назвали своими именами многие города, ничего не сделав для созидания, а лишь разрушив то, что содеяно было другими.

Интересно и отношение императрицы к попытке дать ей титулы «Матери Отечества» и «Великой». В письме по этому поводу, адресованному князю А. М. Голицыну, она писала: «Князь Александр Михайлович! Уведомилась я, что дворянство С. Петербургской губернии вздумало приносить мне титулы и собирается сделать огромные встречи. Вам известен образ моих мыслей, а потому и судить можете, сколь излишним и непристойным все то я почитаю. Не приобретение пустых названий есть предмет моего царствования, но доставление блага и спокойствия Отечеству и вознесение славы и величия его; потому и не может иное мне приятно и угодно быть, как повиновение моей воле, ревностное и тщательное каждым звания на него возложенного исполнение вместо упражнения в подобных выдумках. Равным образом и встреча мне не нужна. Чего ради я желаю, чтобы собранные деньги отданы были в Приказ общественного призрения для употребления на дела полезные...»

Это письмо императрица отправила с дороги, возвращаясь из путешествия по Белоруссии. Узнав, что дворянством собрано свыше 500 тысяч рублей, она от себя добавила еще 15 тысяч и приказала использовать средства эти на «облегчение несчастных».

Да, не позаботились при жизни своей ни Потемкин, ни его государыня, чтобы оставить в Севастополе память о себе, как оставили в нем те деятели, которые и палец о палец не ударили для его создания...

Военную сторону деяний Потемкина оценил граф де Сегюр, который отметил: «Вход в залив спокоен, без опасен, защищен от ветров и достаточно узок, так что береговых батарей можно открыть перекрестный огонь, и даже ядра могут долетать с одной стороны на другую».

По окончании поездки императрица пожаловала Потемкина титулом «Таврического» — в княжеское достоинство он был возведен несколько раньше. Кроме того, она приказала составить похвальную грамоту с перечислением его знаменитых заслуг перед Россией «в присоединении Тавриды к Российской империи, успешном за ведении хозяйственной части и населении губернии Екатеринославской, в строении городов и умножении морских сил на Черном море».

Путешествие российской императрицы ошеломило Порту, поразило ее словно гром среди ясного неба. Крым и так был для турок притчей во языцех, а теперь, когда они узнали о необыкновенных торжествах там, терпение их кончилось.

Последующие события показали, что война не за горами. Впрочем, Потемкин ожидал этого рано или поздно, потому и готовил столь тщательно армию и флот к грядущему столкновению.

И вот 15 июля 1787 года Рейс-Эфендий вручил русскому послу в Константинополе Якову Ивановичу Булгакову ультиматум, в котором излагались требования Порты, сводившие на нет все предыдущие соглашения и трактаты. Ответ было предложено дать не позднее 15 — 20 августа. Срок по тому времени нереальный, ибо курьер просто не мог успеть добраться до Петербурга и возвратиться обратно. Но не прошло и установленного турками времени, когда Булгаков вновь был приглашен на заседание дивана — совета при турецком султане, — на котором от него потребовали немедленного возвращения Османской империи Крыма и признания недействительным Кучук-Кайнарджийского мирного договора. Булгаков заявил, что этот ультиматум не считает нужным передавать в Петербург, ибо заранее знает, каков будет ответ. Его заточили в Семибашенный замок — константинопольскую политическую тюрьму, а уже 13 августа Порта объявила войну России.

Настал час испытания для Григория Александровича Потемкина, час проверки на прочность всего содеянного им в предвоенные годы. Оценивая гигантскую его деятельность в годы той войны, ординарный профессор Николаевской академии Генерального штаба генерал-майор Д. Ф. Масловский писал: «Блестящие эпизоды подвигов Суворова во 2-ю турецкую войну 1787 — 1791 годов составляют гордость России. Но эти подвиги (одни из лучших страниц нашей военной истории) лишь часть целого; по оторванным же, отдельным случаям никак нельзя судить об общем, а тем более делать вывод о состоянии военного искусства. 2-я турецкая война, конечно, должна быть названа «Потемкинскою». Великий Суворов, столь же великий Румянцев занимают в это время вторые места. В строгом научном отношении, для суждения об общем уровне, которого достигло русское военное искусство в конце царствования Екатерины II, для заключения о значении реформ императоров Павла I и
Александра I, 2-я турецкая война должна быть рассматриваема в целом, главным образом, как «Потемкинская война».

oldhat.ru



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх