,


Наш опрос
Нравиться ли вам рубрика "Этот день год назад"?
Да, продолжайте в том же духе.
Нет, мне это надоело.
Мне пофиг.


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Народ войны
  • 13 января 2012 |
  • 11:01 |
  • JheaD |
  • Просмотров: 775
  • |
  • Комментарии: 11
  • |
Народ войны

Советской военной науке, этому материалистическому теоретизированию, помноженному на приравнивание солдата к скотине, приготовленной на убой, идёт девяностый десяток лет.
По сравнению с русской воинской традицией она молода, но абсурд этого утверждения очевиден каждому, кто знаком с советчиной и её антиподом, русскостью.


Каждый народ имеем свою воинскую традицию, в которой заключается его квинтэссенция. Русской воинской традиции уже около 1000 лет, она начинается с до-готских, скифских или даже киммерийских времён. Не одно, а сотни поколений русских воинов вскормлены, погибли и отошли в мир над-реальности. Территория от полярного круга до среднеазиатских степень – сплошное кладбище без крестов. Не будем утруждать себя выслушиванием лепета нравоучителей елейно-патриотического толка, а найдём в себе силу и радость признать, что абсолютное большинство этих воинов пало не обороняя свои рубежи от захватчиков, а вполне осознанно выбрав жребий завоевания, погибло от оружия тех народов, что имели несчастье встать на пути у русской экспансии.

История нашей (антисоветской, традиционной, христианской) России – это история перманентной колониальной экспансии, первоначально с севера на юг, по маршрутам переселений готов и движения варягов, а затем и по всем направлениям одновременно. Поддерживать память об этом, такой с первого взгляда видится задача русского традиционалиста в области, которая не может оставить его равнодушной – в области русской воинской традиции. Но преждевременным было бы ограничивать военную тематику простым увековечиванием воинской славы предков, с возложением венков и постройкой памятников. Для этого лучше всего сгодятся овеянные религиозно-мистическим антуражем «парады времён» в Новой России будущего, по образцу запечатлённых хроникой Третьего Рейха: прохождение строем костюмированных подразделений из разных периодов истории нации (в Великогерманской Империи такие действа охватывали всё летоисчисление, начиная со времён Херускера и заканчивались фрайкорами, потом следовал черёд современных частей, Вермахта и Охранных Отрядов). Сегодня же в нашу задачу входит не только напоминание, но и развитие этой забытой традиции, законченной по своей форме, но неизвестной нам в этой своей законченности.

Уже сейчас время сделать необходимую оговорку. Цель этой статьи – не раскрыть идеальную стратегию ведения русской войны, не выработать концепции русского воинского искусства, а осветить меченосную традицию Руси, захватить взглядом её сердцевину. Касательно стратегии, то XX век богат на имена русских военных теоретиков. Кровавая война с революцией и силами большевизма породила целую плеяду незаслуженно забытых имён – Головин, Керсновский, Месснер, Хольмстон-Смысловский. К их трудам, посвящённым как русской армии в конфликтах первой половины XX столетия (Великая война, русско-советское противостояние), так и мировым тенденциям, я и отсылаю читателя, заинтересованного именно вопросами военной теории.

Коснёмся общих условий, анатомии проблемы. Профаны видят войну в пулемётном огне, разрывах мин, грохоте артиллерийских снарядов, ковровых бомбардировках, массовых убийствах и т.д., во всём, что им угодно, но только не в самой войне как в метафизическом понятии, залоге существования. Всё перечисленное – только атрибуты феномена, но не сам феномен, искры пламени, но не само пламя. Человеку дана от Богу в вечное пользование земля, морские воды, ему дана женщина, дана власть над огнём, металлами и глиной, но так же ему дана и война. В случае с войной чётче всего проступает взаимная обусловленность человека, -сына Господня, и войны, гнева Господня, – ведением войны человек оправдывает своё пребывание на дарованной ему земле. Русские этим же средством оправдывают своё право на жизнь в своём уделе, на своих этнических территориях, изрядно сузившихся за 90 лет советской оккупации.

Война ведётся во всех измерениях, в «проявленном» мире – это суша, море, воздух, космос, информационное пространство, и в мире, возвышающимся над материей, – противоборство ангелических и демонических сил. Соединение окопного образа войны с упрямой верой в религиозную надстройку над ней, в «сверх-войну», чья нить опоясывает тело войны с привычным нам металлическо-напалмовым ликом, отличает человека традиционного общества от человека общества механического. Кто-то спросит «но разве не в механическом обществе милитаризм достиг своего апогея и разве не отличались общества традиционные огромной долей миролюбия?». Подобный вопрос может свидетельствовать лишь о путанице, возникшей с понятием «традиционное».

Часто встречаешься с ситуацией, когда за его эталон берут отсталые и неполноценные родоплеменные формации, образцом которых являются африканские и азиатские племена, - тупиковые ветви, порождённые проклятьем Хама и заложившие свою «культуру» на ориентирах отличных от ориентиров европейских христианских обществ. Традиционное общество не равнозначно технологической отсталости (наоборот, оно стимулирует рост технологий гораздо энергичней чем коммуно-буржуазные государства, вспомним каких высот достиг в научно-технической области Третий Рейх) и если и допустимо в некотором смысле говорить о таковой, то только подразумевая под ней добровольный отказ от тех излишек технократии, что грозят закрепостить человека в состоянии тупого и пассивного «комфорта».

Механическое общество бьёт новые рекорды по милитаризации и изобретает новые вооружения, но в нём нет войны как таковой, а есть лишь одна из ветвей механизации, военно-промышленный комплекс, «голая» техника. Обречённая стать грудой металлолома при отсутствии фанатизма и вкуса к войне, особенно если фанатизм и упомянутый вкус наличествует по ту сторону фронта. В обществе традиционном концепты войны полируются столетиями, если не тысячелетиями. Там военное ремесло является одной из разновидностей творчества, ничем не уступающей изобразительному искусству, скульптуре, архитектуре, поэзии. Творческая составляющая даёт о себя знать во всём, что затрагивает войну, от таких мелочей как пристрастие к тому или иному виду оружия и до таких глубокомысленных тем как умение оправдать убийство врага (или не оправдывать его вообще) теми или иными соображениями высшего порядка.

Русские штурмовали вершины творчества, в том числе и воинского, со стоической выдержкой, северный гений нашего народа не раз проявлялся в этом нелицеприятной для пацифистов сфере прекрасного. Из череды последних достижений стоит назвать выработку концепции войны в экстремальных климатических условиях зимы, чем мы можем быть благодарны участникам ледяных походов Первой Гражданской войны (в дальнейшем эта концепция будет применена при подготовке частей СС и сослужит им добрую службу в зимней кампании на восточном фронте; советские войска, как ни странно, в зимних условиях не могли тягаться не только с русской Белой армией, но и с Вермахтом), создание разветвлённой террористическо-диверсионной сети с отрядами боевиков (налажено Братством Русской Правды) и одновременно формулирование теории её подавления карательными частями (автор теории «мятежевойны» Месснер опробовал свои антипартизанские методы на балканских коммунистических бандах).

Таким образом, источник, обычно рисуемый смертельно опасным, в действительности полон неисчерпаемыми ресурсами для творчества. Чисто техническое превосходство для традиционного общества представляется вторичной проблемой, наращиванием мышечной ткани на скелет. В противоположном же традиционному типу общества под вопрос ставиться само наличие скелета, роль которого должна играть воинская культура, воинский этос. Мы не скрываем своего восхищения перед техническими достижениями, позволяющими с поистине ветхозаветной назидательностью стирать в пыль целые города и даже государства, но за, казалось бы, автоматическим применением этих изобретений должны прятаться те же мотивы, что были некогда руководящими для варяжских дружин и гренадер Суворова.

Русское воинство имеет двустворчатое строение, складываясь в тотальный двуединый монолит из всех живых и всех мёртвых воинов. Оно твёрдо упирается двумя ногами в почву, а с неба благословляемо сущностями, вмешательство которых гарантирует победы. На Руси усиленно почитались две такие сущности – Архангел Михаил и ставший официальным покровителем русских войск Святой Георгий.

Воин на пике своей творческой активности видится законченным и совершенным типом русского человека. Он, принося все свои силы на алтарь служения, добирается до пограничной черты за которой мир реальности переходит в мир сверх-реальности. Беспрецедентным напряжением достигается уникальное, доселе невозможное единство тела, души и духа. О красоте этих моментов пишет, к примеру, генерал Хольмстон-Смысловский в труде «Война и политика». Воинское творчество, претворяемое в жизнь на поле сражение, сравнимо с монашеским экстазом, с исихией. Павших мучеников обязательно ждёт обожение. Такую же цель ставили перед собой древние православные аскеты. Война – не страдание, но избавление от него, и через мгновенную, да к тому же и не ощущаемую в экстатическом состоянии боль, воин делает шаг к над-вечным горизонтам, большим нежели банальное «блаженство» и разукрашенные псевдо-религиозными моралистами «райские кущи». Религия – связь между человеком и Богом, война – кратчайший путь к Богу, если нет желания давать монашеский обет (тем не менее, это не отменяет факта участия монахов в военных действиях, обычая известного начиная с зари христианства).

Русскую воинскую этику можно свести к двум составляющим, которые в условиях тирании стереотипов могут прозвучать достаточно необычно: безымянности и непримиримости.

Безымянность – это свойственное в основном нордическому типу сдерживание страсти заявить о себе, освобождение от личностного «зуда», самоподавление ради тех невыразимых человеческим языком «выгод», которые ждут неназванного воина ещё при жизни. Разгласивший своё имя миру в мире горнем не взберётся до тех вершин, на которые взобрался тот, кто предпочёл сохранить себя в тайне. Подобное качество – удел немногих народов, неизменно имперских. Безымянность русских контрастирует с вульгарным пафосом романского мира, развращённого выродка римской цивилизации. Безымянность равноценна занесению в небесную Книгу Жизни. При этом она не приводит к языческому культу, тому, что мы можем наблюдать на осквернённой Красной площади, где расположена ныне «могила неизвестного солдата». В данном конкретном случае с советскими солдатами «безымянность» скорее обозначает уход в небытие, в низину тьмы, и претерпевание там муки отсутствия всего. Наши воины уходят в сверх-бытие.

Непримиримость во времена, когда конформизм полностью обжился в качестве господствующей модели поведения, крайне болезненно переносится повреждённым в уме обществом. Для русского же сопротивления непримиримость – это пароль, а «днём непримиримости» названа дата, когда на карте русской истории был отмечен пункт невозвращения, коммунистическая революция, с социально-политическим наследием которой мы никогда не найдём компромисса.

Как бы не прискорбно выглядело, русского воинства в настоящей момент как силы не существует (последние русские воинские формирования относятся к советско-германской войне), его не видно даже в виде намёков, и при воцарившейся в «националистическом движении» атмосфере массовочного идиотизма, чурающегося всего правого и элитарного, перспектива его воссоздания представляется очень отдалённой.

Однако в кошмарном для русской биополитической общности XX веке русскому воинству принадлежит ряд заслуг. Первая из них – в противодействии инфернальным стихиям, вырвавшимся из коммунистического «нижнего мира» (Хель скандинавской мифологии, если оперировать понятиями самой близкой к русским мифологической системы, не беря в расчёт чужеродного «славянского» язычества). Как бы то ни было, история знает совсем немного примеров того, как при крушении фундамента государства, горстка элитариев закладывает движение, сопротивляющееся оккупантам до смертного одра. Таковым было Белое движение, активная фаза которого смолкла в 1945 году, синхронно с гибелью Старой Европы.

Другая заслуга, имеющая честь быть названной, - это опыт претворения воинства в особую форму государства, в само государство, государство-армию. В армии оживают контуры безвременно ушедшей Империи; фактически Империя суживается до формата армии и в таком виде начинает контратаковать своих разрушителей. Первой контратакой стало корниловское выступление против «розового» Временного Правительства, дальнейшее развитие Контрреволюции показало, что при всеобщем хаосе только армия способна быть носителем идеи государственности. Историки разных ориентация сходятся в одном: русская Контрреволюция потерпела поражение из-за пренебрежения «демократичностью», в частности из-за нежелания решать земельный вопрос и диктаторских замашек белых вождей. Реальные причины поражения Белого движения видятся нам ровно в противоположных предпосылках.

Сдерживая на фронте внешних врагов (большевиков), в тылу армия с трудом боролась с внутренним врагом (социалистами всех мастей, от эсеров до социал-демократов), не находя в себе решимости «анти-демократически» раздавить источник разложения. Белую Сибирь погубили не советские наступления, а подрывная работа эсеровского подполья. Что касается диктаторства, то ни один из руководителей Белого движения не смог собрать свои лидерские качества в единый узел и помимо вождя военного стать вождём политическим и шире, вождём идейным. Если попытаться докопаться до подлинной причины поражения русского сопротивления в Первую Гражданскую войну, то конечный результат исследования приведёт нас к выводу, который не нов для своего очередного повторения: Белое движение потерпело крах из-за недостаточной концентрации традиционности в себе, из-за нежелания хирургическим вмешательством обезвредить демократическо-социалистическую язву на своём теле. И, несмотря на это, мы всё равно отдаём себе отчёт, что, пусть и бессознательно, но русское сопротивление социалистической заразе оставило о себе память как о сугубо кшатрийском феномене, и наряду с монархическими повстанцами Вандеи предвосхитило «утро магов», рассвет традиционной христианской Европы в 30-ые гг. XX века.

Наш опыт лёг в основу и многих режимов за пределами европейского континента, и в виду мы, конечно же, имеем Латинскую Америку, которой не посчастливилось стать настоящим заповедником социалистического изуверства. Спасение пришло в облике плеяды вождей, бескомпромиссных противников марксизма, - Перона, Пиночета, Стресснера и т.д., все без исключения выходцы из офицерских кругов. Нужно быть слепым, чтобы не заметить параллели между латиноамериканской армейской реакцией и русским добровольчеством, которые проступают тем ясней, чем глубже мы присмотримся к деталям, - так, например, одну из видных военно-государственных должностей при Пиночете занимал родственник генерала Краснова Михаил (Мигель) Краснов, ныне репрессированный взявшими реванш чилийскими леваками, а советником Перона являлся уже упоминавшийся нами Хольмстон-Смысловский.

Русская военная традиция пока стоит на пороге возрождения и естественно не удовлетворила свою потребность в мифах, дефицит которых особенно ощущается в трагическом для русской государственности XX веком. Создавая мифы, мы не занимаемся краснобайством, ибо в выведении исторических событий русской истории на метафизический уровень нет ничего, что можно было заподозрить в лживости. Русская воинская мифология – это истина о русской борьбе, возведённая в ранг религиозной веры. Начавшееся в 1917 году противостояние русского и советского национальных характеров не ведает конца, и его развязка будет носить апокалипсический характер, ведь коллапс Нео-Совдепии ведёт только к возрождению Святой Руси, а это событие не может быть не пронизано мессианским духом. Обратимся к мифам родственных народов.

Вестфальская легенда о «последней битве у берёзы» (позднее принятая на вооружение основателями орденского замка Вевельсбург) гласит о последнем сражении между Европой и Азией, которое во всей своей армагедоннической красе должна развернуться в тех местах. Зная о горестном положении дел на Западе, буквально тонущем в афроазиатских ордах, хочется надеяться, что эта битва между автохтонными европейцами и цветными варварами всё-таки произойдёт и завершится победой первых. Русская, нонконформистская по отношению к советчине, традиция тоже имеет свои мифы, где военная направленность выступает на первый план. В первую очередь, это миф об остатке несдавшихся. В этом остатке, в котором нетрудно узнать всех тех воинов, сражавшихся за историческую Россию против большевизма, и кристаллизуется русская нация. Во-вторых, это миф о Весеннем Походе, о начале новой Освободительной войны против оккупантов. И, в-третьих, миф о грядущем воскрешении борцов за Россию, в основе которого лежит мысль, перекликающаяся с философией «общего дела» русского космиста Николая Фёдорова, писавшего о возможности преодолеть смерть и усилием памяти оживить, казалось бы, безвозвратно ушедшие поколения.

Советской военной науке, этому материалистическому теоретизированию, помноженному на приравнивание солдата к скотине, приготовленной на убой, идёт девяностый десяток лет. По сравнению с русской воинской традицией она молода, но абсурд этого утверждения очевиден каждому, кто знаком с советчиной и её антиподом, русскостью. Парадокс заключается в том, что удревнение, перемещающее нас всё ближе к непосредственному источнику вдохновения, является залогом вечной молодости, в то время как следование «прогрессу» с преходящестью и недолговечностью его «достижений», не имеющих под собой никакой трансцендентной основы, приводит к реальному старению и обветшанию. Мрачный северный дух, сочащийся из неисчерпаемого источника Традиции, вёл по дороге славы и смерти древнерусских витязей, суворовских гренадер, галлиполийцев и каминцев. Веруя в конечную победу животворящей смерти над комфортной советской «жизнью», мы перед духом наших предков даём обет очистить нашу Империю от всего лишнего.

Федор Мамонов



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх