,


Наш опрос
Нравиться ли вам рубрика "Этот день год назад"?
Да, продолжайте в том же духе.
Нет, мне это надоело.
Мне пофиг.


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Химера Украины. Засланый казачок Костомаров или как москали воруют имена
  • 25 ноября 2011 |
  • 09:11 |
  • JheaD |
  • Просмотров: 1732
  • |
  • Комментарии: 2
  • |
Отмечая непосредственную связь «Истории Русов» с научными трудами изобретателя «двух народностей», И.И. Ульянов, тем не менее счел возможным признать, что тот «медленно освобождался от духовного плена этого произведения»(20). Как бы в подтверждение данной мысли сам Костомаров в письме редакции «Вестника Европы» (август 1882) характеризует «Историю Русов» как «мутный источник» и признает, что в ней «много неверности и потому она … распространяла ложные воззрения на прошлое Малороссии». Однако самый поверхностный анализ его монографий, в том числе и самых последних, ясно обнаруживает массу буквальных заимствований как раз из этого «мутного источника».

Мы помним дикое вранье «украинского шедевра» о якобы состоявшихся расправах и казнях в Батурине и Лебедине. Профессор Костомаров, конечно, знает, что батуринско-лебединская эпопея – скверная сказка, страшилка, которой разве что малых детей пугать, но не взрослых дядей, тем более специализирующихся на малороссийской истории и уже в силу этого знающих: все это -–чистейшая ложь. Поэтому в своих работах он и не упоминает ни батуринского побоища, ни замученных в Лебедине тысяч. И тем не менее, теряя всякую научную пристойность, живописует «зверства москалей» не менее красочно: «Великорусские офицеры обращались грубо с казаками, били их палками, обрубливали им уши и чинили над ними всяческое поругание. Бедные казаки … находились в постоянном страхе: великорусские люди в то время беспрестанно сновали через малороссийский край то с рекрутами, то с запасами, насиловали оставшихся дома казацких жен и дочерей, забирали и истребляли (а это-то зачем?! – С.Р.) лошадей и домашний скот, и самих даже старшин наделяли побоями».

Понятно, что подтвердить документально свои басни о творимых над малороссами расправах Костомаров не мог, а ссылаться на «мутный источник» не позволяло профессорское достоинство. Поэтому свои лживые домыслы он преподносил в безымянно-гипотетической форме невнятных и маловразумительных «слухов», «известий», «молвы». Так, «говорили (кто? когда? где? - С.Р.) будто у москалей есть намерение выселять людей из Гетманщины на слободы», что, в свою очередь, порождало «слухи о сборе запорожцев на войну против москалей», которые, «разносясь по Гетманщине, находили в народе сочувствие». Или: «Пошли по всей Украине вести, что … шведы не делают жителям ничего дурного, а, напротив, великорусские войска, пришедшие будто защищать край жгут селения, грабят, разоряют жителей, насильно загоняют их в укрепления, понуждают к непривычным работам, бесчестят и ругаются над ними».

Снова мы наталкиваемся на буквальное заимствование из «Истории Русов», для автора которой шведы «приятели, союзники и благодетели», а их нашествие «ничего в себе враждебного не имело». Сочувствие Костомарова тоже на стороне этих милых «скромных путешественников», и он до глубины души возмущен тем приемом, который оказали им Русские: «Современные шведские известия сообщают возмутительные черты обращения русских с неприятелем во все течение Северной войны. Они варварски уродовали попавшихся в руки шведов, не щадили ни безоружных женщин (?), ни стариков (?), ни даже невинных детей (?!), а тех, которых почему-нибудь оставляли в живых, уводили с собою в рабство. Шведы жаловались, что их пленников содержали русские самым жестоким и унизительным образом, а в случае кончины их бросали их тела на съедение собакам и хищным животным»(21). Излишне добавлять, что «шведские известия», на которые ссылается Костомаров, столь же анонимны, как и приведенные выше «вести со всей Украины». А уж откуда в армии Карла XII взялись «женщины, старики и даже невинные дети» одному ему только и известно!..

Впрочем, факты– упрямая вещь и украинствующему профессору постоянно приходилось накладывать узду на свою не в меру буйную фантазию, ведь занявшись производством на свет Божий «исторических монографий», он принужден был считаться с требованиями жанра и приправлять свою безудержную ложь хоть какой-то толикой правды. Конечно, «правдивость» эта носила чисто условный характер и сводилась к тому, что при воспроизведении внешней канвы событий Костомаров как-будто следовал источникам и описывал их в соответствии с реальным ходом дел, но чтобы и эту фактологическую правду читатель воспринимал нужным образом, обильно сдабривал ее авторскими толкованиями, интерпретируя с самостийнической точки зрения.

Весьма показательна в этом плане его оценка мазепинской авантюры. Лживо утверждая, что малороссийское население «не питало привязанности к Русской державе и соединению с москалями», он объясняет отсутствие массовой поддержки гетманской измены тем, что народу «из двух зол надо было выбирать меньшее (вспомним «Историю Русов»: «из видимых зол, нас обышедших, избрать меньшее»). Как бы ни тяжело было ему под гнетом московских властей, но он по опыту знал, что гнет польских панов стал бы для него тяжелее».

Таким образом, само понятие «измены» при оценке действий Мазепы теряло смысл: гетман просто допустил ошибку в весьма сложных исторических условиях, но сами действия гетмана были спровоцированы «московским гнетом». Так что именно «Москва» - истинный виновник происшедшего.

А чтобы мысль эта прочнее засела в читательском сознании, сочинитель «двух русских народностей» создает миф о непримиримом, извечном их антагонизме. Создает обычной для него методой циничной, продуманной лжи, привлекая в качестве «источника» все те же одному ему известные «слухи», «вести» и «молву»: «Немало сохранилось известий того времени о столкновениях, происходивших в разных местах между малороссийскими жителями и великороссийскими царскими служилыми», «взаимные ссоры нередко кончались кровавою расправою». Вследствие этого «со всех сторон сыпались жалобы на дурное обращение великорусов с малороссиянами», бесконечно росло «раздражение малороссиян против великороссиян» и «во всем малороссийском крае раздавались резкие и враждебные крики против «московского пановання» … Иезуитски скрытно Костомаров подталкивает читателя к нужному выводу: «кровавые расправы», «раздражение», «враждебные крики» должны, в конце концов, завершиться закономерным итогом – восстанием «угнетенных» против «угнетателей»! Но в этой кульминационной точке творцу «новой реальности» приходилось останавливаться: единственно достойный финал «вражды», разделявшей «две русские народности», или даже отдаленные намеки на таковой, в его распоряжении отсутствовали: мазепинская «эпопея» на него явно не тянула по ничтожности своих участников. А после нее самостийникам и вспомнить было нечего. Малороссийская история в своем самостийническом варианте имела существеннейший пробел. Дело приходилось откладывать на будущее: «Факты, возбуждавшие в народе нерасположение к москалям, не были еще ни столько многочисленны, ни столько сами по себе сильны, чтобы образовать в народе такую вражду, какая могла бы сплотить его ко всеобщему восстанию (!!)»(22). (Вот так: ни больше, ни меньше!).

Но надежда, как говорится, умирает последней: авось, и наступит тот долгожданный день, когда вся Малороссия поднимется в едином порыве всеобщего антирусского мятежа … Скорее всего, именно об этом мечтал старый и больной профессор, завершая свою последнюю историческую монографию. «Мазепа».

* * *

Характеризуя взгляды Костомарова, И.И. Ульянов полагал, что тот в качестве «украинца» проделал определенную эволюцию, избавившись от самостийнического радикализма, если и не полностью, то по крайней мере в некоторых основных пунктах. «Окончательно порвать с украинизмом, которому они посвятили всю жизнь, ни Кулиш, ни Костомаров не нашли в себе сил, но во всей их поздней деятельности чувствуется стремление исправить грехи молодости, направить поднятое ими движение в русло пристойности и благоразумия». «Вытаскивая из своего ученого мышления одну за другой занозы, вонзившиеся туда в молодости, Костомаров незаметно для себя ощипал все свое национально-украинское оперение. Оставшись украинцем до самой смерти, он тем не менее многое подверг очень строгой ревизии… Под старость он перестает приписывать малороссам несуществовавшую у них враждебность к единому российскому государству, перестает возбуждать и натравливать их на него. Политический национализм представляется ему отныне делом антинародным, разрушающим и коверкающим духовный облик народа»(23).

И.И. Ульянов, безусловно, ошибался.

Цитированная нами выше последняя костомаровская монография «Мазепа» (1882) убедительно доказывает: никаких положительных сдвигов во взглядах «украинца» Костомарова не произошло. И в конце жизни все его оценки и выводы вдохновлялись антирусским пафосом «мутного источника», идеологические принципы которого он последовательно внедрял под видом «чистой науки» в души и умы современников.

Не расстался он и со своим «национально-украинским оперением»: работа о Мазепе – кульминационный момент в обосновании им политической доктрины самостийничества, доказательства существования отдельного «украинского народа», не имеющего ничего общего с Русскими.

С этой точки зрения она – достойный венец академической деятельности Костомарова, который в качестве ученого все свои усилия сосредоточил на украинизации малороссийской истории и для достижения поставленной цели не брезговал любыми средствами, в том числе и самыми грязными.

Одним из главных приемов, используемых Костомаровым в этих целях, являлась умышленная терминологическая путаница, когда одни и те же явления одновременно описывались и как «русские», и как «украинские». Документально зафиксированная этническая принадлежность населения Малороссии к Русскому Народу историком открыто сомнению не подвергалась, но умышленно размывалась использованием в отношении его множества наименований. Так, уже на первых страницах книги о Малороссийкой войне (1648-1654), он предупреждает, что речь в ней пойдет о народе, называемом «малоруссами, украинцами, черкасами, хохлами, русинами и просто русскими»(24).

Профессор Костомаров, конечно, знал, что из приведенного им перечня наименований в качестве названия этноса право на существование имело лишь одно – «просто русские». Остальные никогда не имели этнического значения и давно вышли из употребления, это – или уничижительные клички, или временные прозвища, вызванные к жизни случайными, преходящими обстоятельствами, с исчезновением которых они также исчезали. Но самостийника Костомарова «просто русские» не устраивают, ему милее польский ярлык «украинцы» и он фанатично пристегивает его к Русскому населению Малороссии: «украинцы явились на место жительства»; «украинцы выезжали с пушками и ружьями»; Хмельницкий опасался, чтобы «все украинцы не перебрались на новоселье». Вторжение поляков в Малороссию (1652) и снова авторский голос, назойливо вдалбливающий: «украинцы узнают об истреблении соседнего местечка»; «украинцы … не могли спасти своих имуществ»(25); «король … немало причинил зла украинцам»; «украинцы, сбитые с толку … сами не знали, чего им держаться»; их делят между собой москали и ляхи, «не спрашивая, желает или не желает того украинский народ: ему, этому народу, не только не дают повода лелеять мысль о державной самобытности своего отечества, но даже не позволяют считать себя отличным народом»(26).

Так от произведения к произведению автором планомерно сокращался Русский элемент, а украинский искусственно раздувался и в течение какого-нибудь полувека, от Богдана Хмельницкого до Петра I, население Малой России в костомаровских монографиях окончательно превратилось из Русских в «украинцев», а сама она – в «Украину».

Конечно, понуждаемый необходимостью имитировать «научность» и «объективность», Костомаров должен был изредка цитировать документы, а в них черным по белому писалось, что жители Малороссии – Русские, а не какие-то там польские «украинцы», Он и цитировал, но каждую цитату густо обставлял самостийнической терминологией, призванной, вопреки очевидности, убедить читателя; что речь идет все же не о Русском, а «украинском» народе. Выходило, как в кривом зеркале: в документах – Русские, в авторском тексте – «украинцы».

Чтобы как-то сгладить это бьющее в глаза противоречие, Костомаров непосредственное цитирование источников зачастую подменял их пересказом и тут уже без всякого стеснения выбрасывал столь ненавистные ему понятия «русский», «российский» применительно к Малороссии.

То же и с терминами «украинский», «Украина». В документах той эпохи они, действительно, встречаются, но в строго топографическом значении, в качестве четко очерченной польским правительством административной территории Киевского, Брацлавского, Подольского воеводств, пограничной со Степью, оттого и «укра́ина» (т.е. окраина). Населяют ее отнюдь не «украинцы», а поляки и Русские, поэтому, например, гетман Брюховецкий в своем универсале (1664) и писал, что движется на правую сторону Днепра с целью «освободить русский народ в Украине от ярма иноверных ляхов».

Костомаров, конечно, знал, что термины «украинский», «Украина» обозначают лишь приграничную территорию, а не национальность проживающего на ней населения, и, тем не менее, придавал им этнический характер, сознательно совершая фальсификацию, которой и обосновывал лживую доктрину существования отдельного «украинского народа».

Этой же цели служит в «Мазепе» изображение Малороссии не как части России, страны, ведущей войну со Швецией, а некоей отдельной этно-территориальной единицы, лишь волею случая превратившейся в театр боевых действий двух посторонних государств. В развернувшейся схватке «Москвы»(?!) и Швеции «малороссияне» – лишь сторонние наблюдатели, безвольный объект манипуляции противников: «И та и другая сторона хотели оправдать себя перед этим народом и взвалить вины на противную сторону». Русским удалось это лучше, они сильнее «сумели подействовать на дух народа, особенно уверивши народ, что в делах, найденных у Мазепы … оказался договор бывшего гетмана со Станиславом, по которому гетман отдавал Украину Польше».

Впрочем, не малое время чаша весов (авторскими усилиями) колебалась и далеко не сразу «малороссияне» приняли сторону «Москвы», Оттого и был уверен Карл XII, что «со вступлением своего войска в Украину увидит на своей стороне весь украинский народ».

Нет, Костомаров вовсе не собирался избавляться от духовного плена «Истории Русов». Напротив, всю свою академическую деятельность он посвятил подведению «научной базы» под ее лживые, фантастические россказни, ибо центральный пункт костомаровского мировосприятия абсолютно тот же, что и у анонимного автора «катехизиса самостийничества» – яркая, непримиримая ненависть к России, Русскому Народу и всему, что выражает его духовную суть и историческое призвание. Именно эта ненависть преображает в его творениях имя Русского Народа в оскорбительную и презрительную кличку – «москали». Благодаря ей исчезает и название страны: на месте РОССИИ является «Московщина», «Москва», хотя ни разу Польша не названа «Варшавой», Швеция – «Стокгольмом», Франция – «Парижем». Разницу между названием страны и ее столицы знает даже школьник, уж тем более сознавал ее профессор истории, но применительно к России с бредовой навязчивостью оперировал одним-единственным словом – «Москва». Это она «Москва … произвела в Украине смуту» и несчастным гетманам пришлось «вывертываться между Москвою, Польшей и Крымом», совершая бесчисленные измены и клятвопреступления. Недовольство подданством «Москве» ни днем, ни ночью не покидает костомаровских «малороссиян», ведь «Москва на них налагает новые подати», «Москва хочет мириться с Польшею»(27) и т.д. и т.д. Одним словом, «Москва» – символ злого рока, преследующего «малороссиян» с момента их явления в мир Божий, источник всех бед и несчастий и оттого – объект не утихающей, вековечной ненависти, страха и отвращения …

«Москва», «Московщина» и производное «москали» для Костомарова, как и всякого самостийника, не только устрашающий жупел, это еще и своеобразный шифр, кодирующий до времени имя главного и единственного врага – Русской Нации. В силу исторических условий XIX века «украинцам» приходилось маскировать свою ненависть к России и Русским, поэтому они и оперировали эвфемизмами, вроде «Московии» и «москалей» (а многие и сегодня все еще их используют). Русские, в том числе населяющие Малороссию, простодушно посмеивались над этими странными, неудобоваримыми понятиями, неизвестно что и кого обозначающими, а адептам украинской доктрины они позволяли не только свободно тиражировать в России, буквально на виду у всех, свои антирусские взгляды, но и повсеместно их распространять, особенно среди малорусского населения, отравляя его сознание ядом этнического нигилизма и исторического беспамятства.

Кроме того, трюк с «Москвой» и «москалями» давал возможность хоть как-то оправдать отказ от собственного национального имени, да при этом еще и обвинять Русских, в том что они его присвоили. И здесь Костомаров строго исполнял не умирающий завет «Истории Русов»: «прежде были мы то, что теперь московцы: правительство, первенство и самое название Руси от нас к ним перешли»!.. (В. Шульгин в свое время дал исчерпывающее опровержение этой байки об украденном «москалями» Русском имени «украинцев». Аргументы самостийников по данной проблеме он свел к двум утверждающим:

«1. Население, живущее ныне от Карпат до Кавказа, с глубокой древности и до наших дней называет себя русскими, а потому оно и есть подлинный русский народ.

2. Смешанная раса, заселяющая ныне территорию от Польши до Владивостока, в древности не называла себя Русью; она приняла наименование «русский народ» первоначально от русской династии, переселившейся в Москву из Киева, а позднее – и от исконно русского народа, вошедшего в состав Московского государства по почину Богдана Хмельницкого в 1654 году. По этой причине люди этой смешанной расы неправильно называют себя русскими. Им больше приличествовало бы наименование московитов, как их в течение долгого времени и называли».

Отсюда следует «неопровержимый вывод: есть только одна земля на свете, которая имеет право называть себя Русью: эта то земля, про которую сейчас говорят «Украина».

Есть только один народ, который подлинно русский: это народ «украинский». А следовательно, есть только один язык, который есть настоящий русский: язык украинский».

Здесь, правда, возникает вопрос: «Отчего же, исходя из всего выше сказанного, украинцы не называют себя русскими?». Украинский ответ до идиотизма прост: «Проклятые москали украли наше древнее русское имя! Потому-то пришлось нам искать другого имени, и мы, благодаря Господу, нашли: отныне будем украинцами».

В. Шульгин по поводу такой «железной логики» остроумно замечает: «Как хотите, господа, а ей же ей эта причина странная. Я, допустим, ношу имя Иванова, И вот нашелся какой-то Петров, который тоже объявил себя Ивановым. Неужели это достаточная причина, чтобы я, Иванов, стал называть себя Сидоровым? Где же тут логика?». И «что мне поможет, если я … этому зловредному похитителю моего имени подарю то, что он сделал, а сам, смирнее овцы, пойду и назовусь каким-то Сидоровым? Ей-же Богу, эта благонравность и смирение совершенно непонятны. А тем более, непонятны, что украинствущие (курсив В. Шульгина) – все время твердят, будто они борются за свой народ. Как же борются, когда самое, что есть у народа ценное, его историческое имя, взяли и отдали Чуди, Веси, Мордве и Черемисам.

Для здравомыслящего человека такой способ действия, хотя бы под влиянием самой горькой обиды, совершенно непонятен. В особенности же все это непонятно, когда соображишь, что Чудь, Весь, Меря и Черемисы (под именем москалей) начали красть наше русское имя еще при Иване Калите, то есть в XIV веке … И вот, слава Тебе Господи, прошло ни много, ни мало четыре с половиной века с лишком, никто на это «именное» воровство не обижался. И только тогда, когда стукнуло 469 лет, наконец кто-то обиделся. Кто же это? Вовсе не мы, а поляки! Поляки обиделись, и вполне естественно, на императрицу Екатерину II. В ответ на разделы Польши, и это тоже совершенно естественно, поляки, в свою очередь, надумали раздел России. Для этого они и изобрели до той поры не существовавший «украинский народ»(28). Вряд ли к этому можно что-либо добавить.) В отношении же профессора Костомарова, своими учеными трудами популяризировавшего подобную белиберду, нужно сказать следующее.

В своей «Автобиографии», подводя итого почти сорокалетней научной деятельности, он писал: «Истинная любовь историка к своему отечеству может проявляться только в строгом уважении к правде»(29). Прилагая это утверждение к его собственному творчеству, можно сделать однозначный вывод: костомаровское отношение к своему отечеству двигалось ненавистью, ибо ПРАВДЫ как раз и не было в его научных трудах, составивших огромный по объему и количеству перечень исторических монографий и статей. Став на какое-то время едва ли не главным авторитетом в области изучения прошлого Малороссии, он по иезуитски скрытно коверкал ее историю, интерпретируя происходившие в ней события, как последовательное развитие местного политического сепаратизма, осуществление «вековой тяги» к отдельности и изоляции от остальной России.

Ведь знал он, к примеру, что термины «Украина», «украинский» и наконец «украинцы» в приложении к Малой Руси и ее населению – польского происхождения; что именно поляки в своих собственных видах в XVIII веке изменили смысл этих терминов с топографического на этнический, изобретя отдельный «украинский народ», хотя сами же в продолжении трех столетий господства над ним называли его не иначе как «народом русским».

Все это профессор Костомаров знал и, тем не менее, числя себя в «малороссийских патриотах», в своих исторических монографиях сознательно проводил польскую линию на денационализацию Русских, превращение той их части, что проживала в Малороссии, в иной «украинский народ», антипод народу Русскому. Между тем, проведя юность и молодость среди малоросийского населения, он воочию мог убедиться: никогда не называло оно себя «украинцами», даже «малороссами» не называло, а только исконным предковским именем -Русский, Русские.

Знал все это Костомаров. Да и сам был чистокровным Русским, но перейдя по политическим мотивам в «украинцы» на всю жизнь сохранил преданность идее отторжения Малой Руси от России, проведя воистину титаническую работу для ее повсеместного распространения и внедрения в Русскую историческую науку, убедительно показав, что уровень мышления маститого профессора, работавшего в лучших библиотеках мира и имевшего доступ ко всем документальным свидетельствам непосредственных участников и очевидцев описываемых им событий, совершенно идентичен уровню мышления невежественного автора «Истории Русов», состряпавшего свой памфлет из лживых слухов, сплетен и бездоказательных домыслов.

Пример Н.И. Костомаров убедительно демонстрирует нам одну простую истину: общая сумма объективных исторических данных в случае, когда за историю берется «украинец», не имеет абсолютно никакого значения: результат всегда один и тот же – ложь и ничего, кроме лжи!

Именно эта тотальная ложь и является главным и единственным методом построения доктрины самостийничества, ее усовершенствования, распространения и воплощения в жизнь. Накал и насыщенность этой ЛЖИ таковы, что вся украинская идеология в какой бы ипостаси она себя не являла, есть ничто иное как полное и неизлечимое интеллектуальное безумие. Недаром же все, кто непосредственно сталкивался с «украинцами» и долгие годы с ними общался, единодушно отмечают всем им присущие симптомы явного психического расстройства, которые выражают себя в таких патологических признаках, как наличие навязчивого бреда и аффектных аномалий, в медицине обычно определяемых термином «шизофрения». Вот свидетельство потомственного галичанина, прекрасного знатока истории Червоной Руси доктора Яворского:

«Чтобы обосновать свои фантастические теории, даже только для оправдания своих личных взглядов, сепаратисты неизбежно должны унижаться до явных искажений и даже прямой фальсификации подлинной истории. Но такая мнимая база не может скрыть зияющей под ней научной пустоты. Поэтому у всех сепаратистов всегда наличествует сознание неуверенности и даже виновности. Это особенно характерно для тех из них, которые знают, что врут, но по низменным расчетам … не находят в себе нужного мужества, чтобы честно признать свою ошибку. Другие, безнадежно обманутые и ослепленные соответствующей пропагандой, остаются фанатически уверенными в правильности своих национальных взглядов и так им преданными, что не могут спокойно ни слушать, ни даже понимать никаких возражений. Но в обоих случаях внимательные наблюдатели уже отметили, что для всех сепаратистов характерно чувство неполноценности. Если к этому присоединяется патологическая ненависть к родному общенациональному окружению … как это проявляется по отношению ко всему русскому народу в некоторых кругах украинских сепаратистов … то такое явление следует отнести к болезненным состояниям, определяемым обычно общим термином шизофрения»(30).


Быть «украинцем» – тяжелая доля. Это звание налагает на своего носителя неподъемное бремя, требуя не просто особого склада ума, но и длительных его тренировок для овладения целым набором весьма специфичных интеллектуальных приемов, из которых первый и основной сознательно преодолевать сознание и при этом не сознавать, что занимаешься САМОГИПНОЗОМ.

Без доведения себя до гипнотического транса «украинец» просто не в силах совладать с той важной «исторической миссией» , которую сам на себя возложил, ведь надо верить в то, что верить невозможно; уметь объяснить необъяснимое; аргументировано обосновать заведомую ложь и правдоподобно опровергать правду. Даже если ты «украинец» в пятом колене без самогипноза при этом не обойтись. Поэтому каждый искренний («щирый») «украинец» должен владеть указанным приемом в совершенстве, иначе он никогда не сможет по-настоящему проникнуться бредовыми идеями украинства, в принципе недоступных обычному человеческому уму.

В самом деле, как можно, будучи в здравом рассудке, верить в то, что Русские Киевской Руси – «украинцы» и одновременно, что «украинцы» – не Русские. Рядовому смертному это не под силу, а «украинец» верит и даже знает, что это именно так.

А пресловутый миф об утерянных «вольностях и привилегия»? Нет ведь ни одного (!) документального свидетельства, хотя бы косвенно подтверждающего наличие таковых в какую-либо из эпох малороссийской истории. Тем не менее абсолютно все адепты самостийничества воспринимали (и продолжаются воспринимать!) эту нелепую выдумку в качестве реально существовавшего явления, с пафосом воспевая дутые украинские «вольности» во всех своих произведениях – от сугубо беллетристических до историко-академических.

Хрестоматийной иллюстрацией этой основанной на самовнушении веры в исторический фантом может служить фундаментальный труд Д.И. Яворницкого (1855-1940) «История запорожских козаков». В самом начале завершающего III тома, подводя итоги политического развития Малороссии к исходу XVII столетия, автор безапелляционно утверждает, что в ней «наиболее проявляется стремление к удержанию вековечных прав и вольностей». Особенно жаждет «сохранить свои права, свои вековечные вольности запорожское козачество»(31).

Логично предположить, что в первых двух томах содержатся многочисленные, документально обоснованные ссылки, раскрывающие перечень, характер, время действия всех этих «вековечных прав и вольностей». Ничуть не бывало! Единственное «доказательство» в пользу их существования занимает всего несколько строк. Посвящены они образованию польско-литовского государства (1569): «По этой унии к Польше, вместе с Литвой, была присоединена и Украина на правах свободной страны со свободным населением: «яко вольные до вольных и ровные до ровных люди». Так сказано было на бумаге»(32). На какой? Д.И. Яворницкий «забывает» уточнить. Стыдливо умалчивает и об источнике закавыченной фразы о «вольных и равных». Еще бы: ведь это та самая «История Русов», которую серьезному ученому даже читать неприлично, не то что ссылаться (а Яворницкому, вместе с его собратом по ремеслу Грушевским, в ознаменование «научных заслуг» уже в Советское время было присвоено почетное звание «академика»). Негоже ученому в своих научных построениях опираться на лживый пасквиль. Что ж, нет нужды, ведь для академика Яворницкого реальность существования украинских «вольностей» не есть следствие каких-либо рациональных посылок, а результат чистого самогипноза. Конкретный же механизм «сознательного преодоления сознания» сим ученым мужем можно проследить на следующем примере.

Во II томе своего сочинения он подробно разбирает универсал Хмельницкого, посвященный как раз теме «вольностей». Этот универсал, выпущенный 5 января 1655 г. в свою очередь ссылается на «грамоту» польского короля Стефана Батория (от 20 августа 1576), якобы предоставившую запорожским казакам самые широкие права и привилегии, в частности, передачей в вечное пользование г. Терехтемирова с монастырем и перевозом, в придачу к уже имевшемуся «старинному запорожскому городу Чигирину», со всеми прилегающими землями и находящимися на них местечками, селами, поместьями, рыбными и иными угодьями. Кроме того, «старинный же запорожский» город Самар с перевозом и территориями «до самой реки Днепр, где за гетмана козацкого Преслава Ланцкорунского козаки запорожские свои зимовники имели». И все это, как и многое-многое другое «его королевская милость той грамотой своею козакам запорожским укрепил и утвердил»(33).

Приведя дословный текст универсала Хмельницкого Д.И. Яворницкий тут же показывает, что все перечисленные в нем казачьи «привилегии» – чистейшей воды блеф, обыкновенная историческая мистификация. Упомянутый в нем «старинный город Чигирин», якобы задолго до 1576 года находившийся в полной собственности запорожцев, на самом деле был основан только в 1589 г., спустя три года после смерти Стефана Батория. Не мог он пожаловать и города Самары, не существовавшего не только в это время, но и гораздо позже. И Преслав Ланцкоронский никогда не являлся "козачьим гетманом». Этот литовский вельможа, будучи хмельницким старостой, в начале XVI в. действительно занимался обороной южных рубежей Великого княжества Литовского от татар и турок, но к «запорожскому лыцарству» отношения не имел, да и иметь не мог по той простой причине, что само оно находилось еще в зародышевом состоянии, а уж «гетманов» вплоть до Богдана Хмельницкого и подавно не имело. Так, что все «вековечные вольности», с таким тщанием перечисленные в универсале – обычная дезинформация, понадобившаяся Хмельницкому всего лишь для вымогательств у Русского правительства привилегий казачьей старшине.

Д.И. Яворницкий это, конечно, знает, как и то, что «грамота» Стефана Батория на пожалование запорожцам «означенных земель и городов» – явление виртуальное и не упоминается ни в одном из источников данной эпохи. До нас ее текст дошел лишь через универсал Хмельницкого, лживость которого сам же Яворницкий столь очевидно показал. И тем не менее, в силу врожденных изъянов украинского мышления, он усердно демонстрирует, что не только знает, но и верит в реальность существования «вековечных прав, вольностей и привилегий» запорожцев и малороссов под польским ярмом, а потому на протяжении всех трех томов своей объемной «Истории» рассуждает о них как вполне установленном историческом факте.

Вот это и называется: сознательно преодолевать сознание и при этом не сознавать, что занимаешься самогипнозом.

* * *

Понятно, что постоянно прибегая к самогипнозу легко убедить себя, но главная цель «украинца» –убедить других. Для этого используется иной способ «интеллектуального творчества», суть которого кратко можно выразить так: ЗНАТЬ, НЕ ЗНАЯ.

Прием это важен прежде всего для построения «украинской историографии», которая, несмотря на обилие трудов и авторов, до сих пор не может обрести статус серьезной научной дисциплины из-за банального препятствия – наличия огромного числа подлинных исторических документов как раз тех эпох, куда она произвольно внедрила «украинцев», вопреки совершенно очевидным свидетельствам первоисточников, ни разу их не упоминающих ни в Киевской Руси, ни в Великом княжестве Литовском, ни в Речи Посполитой, ни в Малороссии, - итак вплоть до XIX века, когда первые из них робко заявили о себе в мизерных по численности антиправительственных кружках. (Этот вопиющий «пробел» исторических документов ставит перед украинским историком как-будто неразрешимую проблему и лишь благодаря наличию в его «научном арсенале» выше поименованного метода, он успешно ее преодолевает, легко изменяя прошлое в нужном для себя направлении. Конкретные технологии данной операции блестяще описаны в романе Дж. Оруэлла «1984», где правящая Партия стояла перед той же проблемой – необходимостью постоянной переделки прошлого, для чего и выработала целый арсенал средств его фильтрации и подчистки. Все виды литературы и подлинных свидетельств ушедших времен: газеты, книги, журналы, брошюры, плакаты, листовки, фильмы, фонограммы, карикатуры, фотографии, ежедневно и ежечасно видоизменялись в соответствии с нуждами текущего момента. Прошлое подгонялось под настоящее и документально можно было подтвердить все, что угодно. История, как старый пергамент, выскабливалась начисто и писалась заново – столько раз, сколько нужно. И не было никакого способа доказать потом подделку.

Над этим работал огромный отдел Министерства правды (миниправа), снабженный специальными типографиями, теле- и фотостудиями, десятками тысяч вышколенных сотрудников, артистами, гримерами, подражателями любых голосов. Это-то миниправ и определял какую часть прошлого надо сохранить, какую фальсифицировать, какую уничтожить без остатка.

Конечно, «украинцам» пока еще далеко до столь отлаженной системы интеллектуального надувательства: «дэржава» толком не устоялась, раздираема противоречиями, да и правящая в Малороссии украинская партия не настолько упрочила свою власть, чтобы превратить подвластное ей население в нерассуждающее быдло, которому можно навязать любой бред. Сказывается также нехватка квалифицированных кадров, технологическая отсталость, природное скудоумие украинских «академиков» и «профессоров». В общем, создание самостийнического аналога министерства правды – еще впереди. Пока же работа ведется по старинке, на базе уже сложившейся традиции исторических фальсификаций, когда приходится знать, не зная.) Выше мы описали как пользовался этим приемом Н.И. Костомаров. За истекшие сто лет украинская историография существенно его усовершенствовала, прежде всего в сторону еще большего цинизма и бесстыдства и стала пользоваться им уже совершенно открыто.

Вот передо мной один из последних украинских бестселлеров, книга «историка и политолога» Ореста Субтельного: «Украина. История». Вышедшая в Канаде в 1988 г., в «самостийной» она выдержала три (!) издания в переводе на украинский, а затем еще и на Русский (для тех, как сказано в аннотации, «кто недостаточно активно владеет украинским языком», но жаждет «глубже проникнуться чувством украинского национального самосознания»).

Читать этот толстенный (736 стр.) фолиант «многовековой истории Украины» все-равно что смотреть телепередачу «Вокруг смеха». С типично украинской «ученостью» автор весь материал подает таким образом, что трудно понять: шутит он или издевается над читателем, ибо при освещении любой проблемы умудряется одновременно все по ней знать и при этом беспрерывно забывать, что он это только что знал.

Вот, например, образчик его «научных изысканий» по истории Червоной Руси: «На протяжении ста лет после падения Киева (разоренного татарами в 1240 г. – С.Р.) Галицко-Волынское княжество служило опорой украинской государственности». (Априори примем на веру определение «украинский».). «Жители этих земель – украинцы». (Поверим и в это, следуя авторской логике: «украинский» - «Украина» – «украинцы»…). Но что это? В украинской теме вдруг резкий диссонанс: «их тогда называли русины». (Стоп! Почему «русины», а не «украинцы»? Что вообще означает термин «русины»?...). Наш «политолог», как в рот воды набрал, и ничто же сумняшеся бубнит дальше: Польша оккупировала в 1366 г. Галицию: «польские завоевания в Украине были огромны» – и тут же очередной ляпсус: «Казимир (польский король. –С.Р.) называл Галичину не иначе как «королевством Русским». (Да? А почему не «украинским»?). «Официальное хождение … имел и «русский язык», равно как и своя «русская монета»… К середине XV в. Галичина была превращена в … Русское воеводство». (Господи! Да куда же подевались «Украина» и «украинцы» только что «открытые» О. Субтельным на данной территории как раз в эту эпоху? И почему поляки все «украинское» зловредно переименовывают в «русское»?.. Надо же как-то объяснить читателю этот странный парадокс? Ни-ни. Наш юморист молчит и как ни в чем не бывало продолжает дальше тешить публику своими фантастическими байками).

Одновременно с поляками «вступили в украинские земли» и литовцы. Так состоялось «присоединение Украины к Литве». (Снова наблюдаем знакомый смысловой ряд: «украинский» – «Украина» – «украинцы»…). Однако и литовцы проявляют такое же упрямое неприятие всего «украинского», представляя «свои завоевания как миссию «по собиранию земли Русской». Более того, словно издеваясь над украинскими потугами О. Субтельного, официальным языком образовавшегося Великого княжества Литовского объявляют опять же … «русский»! Здесь уже нервы нашего «историка и политолога» не выдерживают и он с возмущением поясняет в скобках «т.е. украинско-белорусский».

Двигаемся дальше по сконструированной им «многовековой истории Украины». И в XIX в. в ней абсолютно ничего не меняется: все та же загадочная мимикрия «украинцев» под «русских» при отсутствии каких-либо объяснений этого странного феномена со стороны автора.

19 апреля 1848г. львовское духовенство обращается к австрийскому императору Фердинанду I с петицией. Вначале составители ее расписывают «былую славу средневекового Галицкого княжества, последующее порабощение его поляками, особо подчеркивая тот факт, что население края «принадлежит к великой русской нации … и все говорят на одном языке». Естественно предположить, что этот «один язык» – Русский, раз уж речь идет о представителях «русской нации». Ничуть не бывало! Их требования в изложении О. Субтельного таковы: «ввести украинский язык в школах и административных учреждениях, обеспечить украинцам доступ к административным должностям» и т.д. и т.п., все сплошь и рядом «украинское». А через две недели «во Львове была образована «Головная Руська «Рада» – первая украинская политическая организация»…

Два десятилетия спустя – та же картина. О. Субтельный цитирует львовскую газету «Слово»: «Мы не можем далее отделять себя китайской стеной от наших братьев и отвергать языковые, литературные, религиозные и этнические связи, соединяющие нас со всем русским миром. Мы больше не русины 1848 г., мы настоящие русские». Инициаторы обращения создают в 1870 г. «политическую организация – Русскую Раду, которая, по их заявлению, была прямой продолжательницей «Головної Руської Ради” 1848 г. и претендовала на роль единственного представителя всех украинцев Галичины»…

Что можно понять во всей этой белиберде, когда один и тот же народ является нашим взорам то в образе Русских, то их непримиримых конкурентов – «украинцев»? По-моему только одно: если бы в мозгах украинского «политолога» присутствовала хотя бы самая элементарная логика, он неминуемо должен был бы разъяснить столь вопиющее противоречие между им же самим цитируемыми источниками и им же самим сочиненной «концепцией». И не делает он этого лишь потому, что знает: «История» его адресована столь же украинизированному читателю, готовому во имя самостийной «нэньки» кастрировать свои мыслительные способности до такой степени, что они услужливо готовы ЗНАТЬ, НЕ ЗНАЯ.

Именно этим циничным расчетом на то, что «свои» правильно истолкуют любую авторскую несуразицу, можно объяснить рождение таких, например, перлов: «трагичной была судьба галицких украинцев, оказавшихся под российской оккупацией (речь идет о 1915 г. – С.Р.). Царское правительство сразу же недвусмысленно дало понять, что оно вовсе не считает Восточную Галицию новым или тем более временным приобретением. Наоборот, эта территория упоминалась теперь не иначе как «древняя русская земля», которая наконец «навеки воссоединилась с матушкой-Россией». Развернулась хлопотливая деятельность по материализации мифа о «русском характере Галичины»(34).

Развязно-ехидный тон автора особо должен подчеркнуть «нелепость» подобных притязаний. Однако, разве в цитируемых им самим документах говорится не о том же самом? Что с древнейших времен Галиция является «русской землей», а население ее – «русскими». Ведь вот же и в 1870 году оно самоопределяет себя, свой язык и создаваемые организации не иначе, как Русские! А не «украинские», как того хотелось бы О. Субтельному. Над кем же и чем иронизирует автор? Не над собой ли? Или его дурацкое хихиканье – следствие нервного перенапряжения? Ведь придуманная им «концепция» столь мудрёна, что он и сам уже путается где в ней правда, а где – ложь.

Но таков удел каждого «украинца». Его восприятие реальности основано на двоемыслии – патологической способности одновременно держаться двух противоположных точек зрения, понимая, что одна исключает другую и все-таки быть убежденным в обоих.



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх