,


Наш опрос
Хотели бы вы жить в Новороссии (ДНР, ЛНР)?
Конечно хотел бы
Боже упаси
Мне все равно где жить


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Политическое положение на Украине при гетмане
  • 15 сентября 2009 |
  • 20:09 |
  • TEMA |
  • Просмотров: 18616
  • |
  • Комментарии: 1
  • |
0
Политическое положение на Украине при гетмане


Политическая обстановка в Киеве в ту пору была чрезвычайно сложная, но с внешней стороны: она мало в чем проявлялась. Немцы отвели для своего главного командования особый квартал города— часть Липок, который, после убийства их главного вождя, Эйхгорна, окружили барьерами и часовыми, но зато вне этого квартала, вернее вдали от окружающих его застав, их присутствие почти не замечалось, а в особенности не ощущалось. Правда, проходили по улицам германские воинские части, встречались на улицах немецкие офицеры и солдаты, виднелись кое-где немецкие надписи, но держали себя немцы не вызывающе и, видимо, избегали всего, что могло бы раздражить население и дать ему понять, что настоящими хозяевами города являются они, а не украинская бутафория.

Находившиеся в Киеве германские полки, по физической крепости их личного состава, были много выше виденной нами в Орше немецкой калечи, а по внешней дисциплинированности и выправке мало чем отличались от когда-то виденных в Берлине у Бранденбургских ворот гвардейских караульных частей.

Если присутствие германцев в городе замечалось мало, то наличие украинской власти не чувствовалось вовсе. Отражалось оно в повременной прессе, усиленно оповещавшей о всех действиях, а в особенности публичных выступлениях гетманского правительства.

Превратившийся в наследника Мазепы бывший командир кавалергардского ее величества полка никем всерьез не принимался. Ко времени нашего приезда его впрочем в Киеве и не было: он ездил на поклон к своему господину - императору германскому, и в магазинных окнах скоро появились фотографии, изображавшие встречу этих двух потентатов: Скоропадский стоял, вытянувшись в струнку, перед Вильгельмом, непринужденно заложившим руку в карман.

Оживление в Киеве было необычайное, и переполнен он был до последней степени. Сюда хлынула волна из большевистской России, и на Крещатике с каждым днем встречалось все большее количество петроградских и московских знакомых.

Гетманское правительство ко времени нашего приезда в Киев (начало сентября 1918 г.) в лице начальников составлявших его отдельных управлений, носивших название министров, было смешанное.

Председатель Совета министров С. Н. Гербель , министр, внутренних дел И. А. Кистяковский, его товарищ, бывш. член Государственной думы Варун-Секрет были, несомненно, русские люди, смотревшие на Украину, как на временное политическое образование и допускавшие лишь присвоение ей некоторых автономных прав.

Но были среди министров и убежденные "щирые" украинофилы. К ним в особенности принадлежал министр путей сообщений, едва ли не поддерживавший сношения если не с Петлюрой, то с Винниченко и Грушевским.

Сам Скоропадский был ближе к русскому крылу своего правительства, но честолюбие в нем сильно разыгралось, а посему он, видимо, мечтал о сохранении звания гетмана и по восстановлении России, связавшись с ней на федеративных началах. Впрочем, возможно, что, как многие это утверждали, у него мелькала мысль, освободив Россию, присоединить к малороссийскому гетманству всероссийский престол. Наивному человеку чего не взбредет в голову, отуманенную случайной удачей. Этим, быть может, обусловливался двойственный образ его действий по отношению к добровольческой армии.

Держал себя Скоропадский с важностью и внешней пышностью, поскольку это дозволяли местные условия. Стремился он одновременно доказать свое "щирое" украинство между прочим усиленным восхвалением украинских знаменитостей - Шевченко и Мазепы - других не нашлось - и совершенно зря клеймя будто бы испытанный Украиной в течение двух с половиной веков русский гнет, без указаний, однако, в чем он состоял. Одновременно в частных беседах русскими деятелями он выражался совершенно иначе. Им он объяснял свое украинство тактическими требованиями момента, но веры в себя и в свою, лояльность к России он в ником не возбуждал. Жалкий оппортунист, он не сумел создать себе сколько-нибудь значительное число сторонников ни в украинофильском лагере, ни у русских людей и столь же скоропалительно и бесследно исчез с политического горизонта, сколь нежданно игрою случая на нем появился.

Почти одновременно с местным правительством в Киеве образовались и две крупные местные общественные организации, обе будто бы экономического характера, но в действительности деятельно занимавшиеся политикой. Одна из них - "союз хлеборобов" - была первоначально тесно связана с гетманом; от нее формально получил Скоропадский гетманскую булаву. Лидеры этого союза были до мозга костей русские люди и ни о какой самостийной Украине слышать не хотели. Создали и поддерживали они фикцию гетманской власти в целях исключительно утилитарных. Крестьяне-собственники, входившие в множестве в состав союза, были ярыми врагами большевиков, так как опасались пуще огня поравнения их земли с деревенской беднотой. К украинскому вопросу они относились в массе безразлично. Во главе союза стоял винницкий уездный предводитель дворянства граф Д. Ф. Гейден, тем более тяготевший к добровольческой армии, что он был женат на сестре одного из вождей этой армии - ген. А. М. Драгомирова. Не менее русским был и управляющий делами союза А. А. Зноско-Боровский, весьма толковый и знающий человек; он впоследствии умер на юге России от сыпного тифа.

Однако организованной силой, могущей с оружием в руках поддерживать гетманскую власть и охранять край от захвата большевиками, союз не обладал. Лишенные всякого вооружения, члены его, сколь бы они ни были многочисленны, для боевых действий не были пригодны. Между тем еще существовавшая в то время австрийская империя продолжала лелеять химеру оторванной от России и присоединенной к империи Габсбургов Украины.

Австрией вооружались и снаряжались повстанческие банды, создаваемые хохломанами типа Винниченко и авантюристами типа Петлюры. Сила этих агитаторов зиждилась на тех по существу да и по форме большевистских лозунгах, которые для успешности комплектования этих банд провозглашали их вожди.

Едва прикрытый национальными сепаратистскими лозунгами, большевистский дух частей сказался при первом их столкновении с Красной армией, в бой с которой они даже не хотели вступить.

Силы против этих по существу грабительских банд союз хлеборобов не сумел или не мог создать.

Не большей силой обладал и другой образовавшийся в Киеве союз, сокращенно называвшийся "Протофисом"" (союз промышленности, торговли и финансов). Во главе этого союза был бывший член Государственной думы кн. А. Д. Голицын, а состав его был пестрый. Союз преследовал преимущественно материальные интересы, а посему в политическом отношении готов был на всевозможные компромиссы, как с гетманом, так и с германцами. Добивался он, безразлично ценой каких уступок, лишь одного-охранения края от большевиков. Денежными средствами союз этот обладал, несомненно, в значительно большем количестве, нежели союз хлеборобов, но расходовать их на общегосударственные надобности проявлял мало охоты. Зато в промышленной области он развил лихорадочную деятельность, что вполне соответствовало, хотя в значительной степени искусственному, но все же наблюдавшемуся оживлению хозяйственной жизни края. Наряду с развитием разнообразных видов спекуляции нарождались многие новые виды производства и увеличивались существующие промышленные предприятия. Степень живучести этих начинаний на практике не удалось проверить. С захватом края большевиками, все они погибли независимо от их солидности. Возникали они во всяком случае десятками, и число уставов, утвержденных гетманским правительством, весьма значительно. Замышлялись и грандиозные предприятия общего значения, как, например, использование днепровских порогов, как огромной двигательной силы, которую предполагалось превратить в электрическую энергию.

Оживление предпринимательской деятельности на Украине приписывалось самостийниками приобретенной краем политической самостоятельности, которая ввиду этого в деловых, а в особенности в деляческих кругах Киева приобретала не малое количество сторонников.

По мере прибытия из большевизии остатков былых государственных и общественных деятелей в Киеве стали образовываться различные общерусские политические группировки. До сентября в Киеве было представлено лишь одно русское политическое течение, а именно крайнее правое.

Группа представителей этого течения имела во главе небезызвестного одесского городского голову Пеликана, а в качестве главного вдохновителя-присяжного поверенного Соколова. Находилась, она в связи с герцогом Г. Лейхтенбергским, никакой самостоятельной Украины, конечно, не признавала и придерживалась определенно германской ориентации. Сосредоточены были ее усилия на образовании новой антибольшевистской армии, отдельной от добровольческой, названной Южной. Затея эта до известной степени поощрялась немцами, предоставлявшими образуемой армии некоторое, в общем ничтожное количество вооружения, равно как некоторые денежные средства.

Видя в добровольческой армии силу, им явно враждебную, почти столь же упорно мечтающую о возобновлении войны в союзе с Антантой, как о свержении большевиков, германские власти считали нужным по возможности уменьшить приток в нее русского офицерства и именно с этой целью поощряли образование новой русской армии.

Отвлечь переполнявшее Киев русское офицерство от вступления в ряды добровольческой армии можно было, только дав ему другой выход. Таким выходом и должна была явиться Южная армия.

Вербовкой офицеров и солдат (поступали и солдаты, но в незначительном количестве) в эту армию усиленно занимался граф В. .Бобринский. Во главе Южной армии предполагалось поставить престарелого генерала Н. И. Иванова, некогда командовавшего нашим Южным антигерманским фронтом, а фактическим начальником был граф Келлер (впоследствии убитый в Киеве петлюровцами). Образовывалась Южная армия в районе Харькова, но пока что многие из записавшихся оставались в Киеве, где и подчинялись жившему там же графу Келлеру.

Однако лучшие элементы офицерской среды неохотно шли в ряды Южной армии, вследствие ее определенно германской ориентации и даже зависимости в материальном отношении от германских властей.

Напрасно привлекали в Южную армию и наиболее консервативный элемент военной среды -гвардейское офицерство - заверением, что армия эта предназначена для восстановления монархии, а что добровольческая армия пропитана республиканскими чувствами. Гвардейское офицерство, однако, туда не шло и, поскольку наличность имеющихся денежных средств ему это позволяла, понемногу пробиралось в Ростов и Новочеркасск, инстинктивно чувствуя, что именно там, независимо от господствующих в добровольческой армии тех или иных политических течений, бьется истинное национальное сердце. Впоследствии, когда ввиду явно надвигавшегося крушения Германии находящееся в Киеве германское начальство утратило всевластное доминирующее положение, русское офицерство образовало добровольческие дружины в самом Киеве, начальником коих был князь Долгоруков, причем дружины эти считали себя как бы частью добровольческой армии.

Если среди русского офицерства, сосредоточившегося в Киеве, было немного охотников вступить в ряды Южной армии, то еще менее было желающих вступить в украинские войсковые части с введенным в них украинским командным языком. За исключением нескольких честолюбцев, составивших "двор" пана гетмана и вырядившихся по этому случаю в живописные, опереточные, полупольские, полукабацкие жупаны, русских офицеров на гетманской службе почти не было. Зато среди приближенных Скоропадского были и такие чудаки, которые выбрили себе голову, оставив лишь на затылке "оселедцы" (чубы), которые старались отрастить как можно длиннее.

Таким образом в Киеве по иным причинам, но произошло то же самое, что в Москве, а именно разделение офицерства на различные группы, относившиеся друг к другу не всегда дружелюбно: на поступающих в украинские войска, на записывающихся в Южную армию монархического и германофильского настроения и на тяготевших к добровольцам: Конечно, были и такие, которые предпочитали снять военный мундир и обратиться к безопасным мирным занятиям, хотя безопасных положений в то время в России вообще нигде не было.

Если наблюдался раскол среди съехавшегося в Киев офицерства, то не было единомыслия и между съезжавшимися туда политическими деятелями.

В двух отношениях они впрочем были единомышленны, а именно в отрицательном отношении к украинскому сепаратизму и в сочувственном к добровольческой армии. Зато по вопросу о той иностранной силе, на которую в целях возрождения России следует опереться, мнения расходились.

Толчком для образования иных, кроме крайней правой, общерусских политических группировок послужил приезд в Киев многих членов Государственной думы и Государственного совета. Тотчас создалось объединение всех парламентских деятелей, сейчас же выбравшее из своей среды бюро в составе до 15 членов. Тут рядом сидели и дружно между собой беседовали, мало в чем расходясь, Милюков и Пуришкевич.

Собиралось бюро преимущественно на квартире члена Государственной думы Искрицкого и вело нескончаемые беседы, сводившиеся в сущности к взаимному осведомлению о текущих событиях. Как сейчас вижу первое появление в нашей среде Пури-шкевича, совершенно бритого и потому трудно узнаваемого, во френче, высоких сапогах и с огромным Владимирским крестом на шее. Пуришкевич, войдя, интриговал Милюкова, так и не узнавшего своего постоянного думского противника, пока он сам себя не назвал.

Вопроса о форме правления в этой среде почти не касались, хотя несомненно, что за восстановление монархии стояли решительно все, причем преобладающее большинство признавало, однако, что поднимать это знамя преждевременно. Тем не менее на первом общем собрании членов двух законодательных палат, насчйтывав-нем свыше 70 человек, Пуришкевич с присущей ему горячностью стремительностью поднял этот вопрос и настоял на том, чтобы по нему была вынесена определенная резолюция. "Высказаться отрицательно по отношению к монархии собрание, состоявшее из монархистов, конечно, не могло. К вяшему неудовольствию бюро и иx, которые считали это за тактическую ошибку, собрание признало, что формой правления в восстановленной России должна быть легитимная монархия. Вопрос о том, кто должен быть признан законным претендентом на престол, при этом не возникал. Тем временем бюро парламентской группы, в состав которого та некоторые покинувшие Москву члены правого центра, в числе Кривошеий, вновь возбудило вопрос об иностранной нтервенции. Составили между прочим пером Милюкова обращение ко всем державам, представители коих имелись в Киеве, среди коих консулов держав Согласия, разумеется, не было. В обращении том указывалось на все бесчинства, творимые большевиками, и на мировую опасность, которую представляет большевизм, разжигающий наиболее низменные инстинкты человеческой природы.

Рассчитывали при этом, tacitu consensu (с молчаливого согласия), преимущественно на германскую помощь, но открыто высказаться за германскую ориентацию никто не решался. Милюков какие-то шаги, столь дорого ему впоследствии обошедшиеся, предпринял в этом направлении, но всецело за свой страх и риск. Исход международной войны в Киеве в ту пору еще совершенно не выяснился. Занимавшая Украину германская власть, естественно, распространяла и даже дозволяла оглашать только сведения, для Германии благоприятные. Однако и из них выяснялось, что никаких решительных результатов Германия в воине не достигла. С другой стороны, самое присутствие германских войск в Киеве и явная зависимость гетмана от Берлина внушали большую веру в германский успех. Тем не менее недавнее участие России в войне в союзе с Антантой и хозяйничанье немцев на всем юго-западе России препятствовали верить в искренность германских заявлений, а тем более желать их торжества и вообще строить будущее России на их помощи. В частности Кривошей, столь решительно высказывавшийся в Москве за соглашение с Германией, изменил свою точку зрения. Он не мог простить немцам гибели царской семьи, спасти которую немцы имели, по его мнению, при желании полную возможность.

После образования парламентского бюро, преимущественно его же стараниями, достигнуто было в Киеве и более широкое объединение различных политических деятелей. Семь или девять, точно не помню, крупнейших образовавшихся там общерусских общественных организаций, как-то: земское, городское, промышленности, торговли и другие, связались между собой и образовали один общий управительный орган, наименовав его Советом государственного национального объединения, председателем коего был выбран тот же барон Меллер-Закомельский. В выборе этом сказалось общее настроение этого органа, тождественное с господствовавшим в бюро парламентского комитета. Умеренное в своих убеждениях и в соответствии с этим нерешительное в своей деятельности, объединение это и его центральный орган в общем представляло неспособную к героической работе мягкотелую русскую общественность. Какого-либо пафоса, соответствующего испытываемым родиной бедствиям, проявить оно не было в состоянии, а потому и оказалось мертворожденным. Монархисты в душе, члены этого объединения признавали, что развернуть монархическое знамя можно лишь при благоприятных к тому обстоятельствах, когда наступит уверенность, что знамя это действительно объединит вокруг себя могучую силу. С громом и грохотом, говорили сторонники этого мнения, должен царский лозунг прокатиться по России; в противном случае может случиться не распространение его, а, наоборот, развенчание. Провозглашение монархического начала без вызова немедленного сильного встречного ему общественного течения, по мнению этих лиц, могло на продолжительное время развенчать этот принцип в представлении народных масс. Думается, что в то время, при неизжитой еще населением вере в 'большевистские посулы, когда еще происходил захват и дележ чужого имущества, они были правы.

Не решалось киевское объединение высказаться и по вопросу о "самостийной" Украине. Сколь отрицательно ни относились к хохломании съехавшиеся в Киеве русские политические деятели, сколь ни осмеивали они в частных беседах опереточный двор Скоропадского с его украшенными "оселедцами" флигель-адъютантами, все же никаких выступлений против него они не предпринимали и, наоборот, готовы были его всемерно поддержать, вполне сознавая, что при данных условиях падение гетманской власти (в случае возможного ухода германских войск, против наличия которых поэтому тоже отнюдь не восставали) до свержения большевиков в Москве обратит и весь юг России в большевистский застенок.

Настроение народных низов в Киеве было определенно большевистское, и на базарах открыто велись разговоры на тему о распространении на Украину райских, по их представлению, условий народной жизни в Совдепии. Не лучше, если не хуже было настроение сельских масс, подвергавшихся усиленным денежным взысканиям при содействии германских войск, за учиненные ими аграрные бесчинства.

В верхах наблюдалось другое. Наряду с разнообразной спекуляцией и ловлей в мутной воде наблюдалось неизменно сопутствующее всем великим потрясениям разложение нравов. Размножились игорные дома, где игра шла нередко на огромные суммы. Необеспеченность завтрашнего дня, легкая нажива, наконец обесценение денежных знаков-все побуждало к широким тратам. Рестораны были полны, и за бутылку ликера платили, не морщась, сотни рублей. Женская честь превращалась в предрассудок. Большевистский дух в проявлениях иного рода захватывал и высшие слои .русского народа.

Общественные русские деятели не утратили, однако, бодрости духа (1). Свои усилия они направили к единственной по тому времени разумной цели - к объединению деятельности тех трех новых политических образований, которые народились в пределах искони русской части б. Российской империи, а именно Украины, всеве-ликого Дона и расположенной на Кубани добровольческой армии.

К сожалению, к этой мысли пришли не тотчас, а в особенности не сразу принялись за ее деятельное осуществление. Между тем раскол между национально настроенной добровольческой армией и стоящей у власти в Киеве кучкой украинских сепаратистов влиял роковым образом на достижение основной цели - освобождение России от разрушающего ее Третьего интернационала. Тому же едва ли не в большей степени содействовали как зависимость гетмана от германцев, вследствие чего даже ту незначительную помощь оружием, которую он оказывал армии Деникина, он вынужден был производить тайно, так в особенности порождавшее это положение резко антигерманское настроение добровольцев.

В начале ноября автор вместе с другим активным контрреволюционером Шебеко выехал на Дои и в добровольческую армию с целью наладить объединение их с гетманской Украиной в борьбе с Советской республикой.

В Киеве, куда мы прибыли уже после получения там известий как о заключении перемирия, положившего конец мировой войне, так и о бегстве отрекшегося от престола германского императора, мы нашли большую перемену. Утративший германскую опору гетман поспешил изменить свое отношение к России. Исключив из состава своего правительства все бывшие в нем украинские элементы, он объявил, что почитает Украину за неделимую часть России, но это лишь ускорило его падение, ибо окончательно оттолкнуло от него искренних украинофилов, которых все же было некоторое, довольно влиятельное в крае, количество. В Белой Церкви тотчас объявились повстанческие недурно вооруженные банды, которые возглавлял Петлюра.

Образованные бывшим определенно украинофильским министром путей сообщения железнодорожные батальоны также немедленно проявили свои украинско-большевистские чувства и перестали подчиняться гетманской власти, а никогда не верившее в искренность гетмана, заполнявшее Киев русское офицерство, составившее добровольческие отряды для защиты Киева, лишь неохотно шло на жертвы для поддержания чуждой ему власти.

Трудное положение Скоропадского внезапно осложнилось еще одним инцидентом. Представитель генерала Деникина в Киеве генерал Ломновский издал ни на чем не основанный приказ, предлагавший русскому офицерству, образовавшему в Киеве добровольческие отряды, провозгласить себя частью добровольческой армии и подчиняться лишь исходящим от нее приказам.

Одновременно проявилось и разложение германских бывших в Киеве войск, и вскоре приняло явно революционный характер. Образовались солдатские советы в воинских частях, которые и стали во главе командования. Офицерские собрания были упразднены, и офицеры принуждены кормиться из общего солдатского котла и нести караульную службу наравне с нижними чинами, чему они поспешили безропотно подчиниться. Как говорили тогда в Киеве, "свернули они свои одеялки и поплелись в разные, разбросанные по городу караульные помещения".

Узнав о моем возвращении в Киев, председатель украинского, совета министров С. Н. Гербель попросил меня проехать к гетману для разъяснения ему, в связи с приказом, изданным Ломновским, отношения добровольческой армии к Украине. Во дворце, занимаемом гетманом, я застал Гербеля и министра внутренних дел Кистяковского, и мы втроем вошли в кабинет правителя края. Скоропадского до тех пор я никогда в глаза не видел, а потому был до крайности поражен одной его тотчас обнаружившейся основной чертой - невероятной болтливостью. Он решительно не давал возможности своим собеседникам спокойно промолвить хотя бы несколько слов. Напрасно Гербель старался прервать поток его красноречия; дальше обращения "пане хетман", как он его величал, ему не удавалось сколько-нибудь продолжить свою речь.

Я определенно заявил, что Никаких распоряжений генерал Деникин о распространении власти добровольческой армии на находящееся в Киеве русское общество не отдавал и, по-видимому, не собирался отдавать. Меня попросили разъяснить это вызванному во дворец генералу Ломновскому, который и был после этого введен в кабинет, где мы находились.

Ломновский, которого я в жизни тоже никогда не видел, оказался весьма тихим и, как мне показалось, незначащим человеком. На мой вопрос, на чем он основывает изданный им приказ, к моему удивлению, он наивно ответил, что основал он его на появившемся в какой-то газете соответственном частном сведении. Столь невероятное объяснение меня взбесило и, при набравшем на этот раз воды в рот гетмане, я, не имея, разумеется, никакого на то права, резко и решительно указал генералу Ломновскому, насколько недопустим его образ действий, и предложил ему тотчас изданный им приказ отменить, на что он выразил полное согласие. Впрочем, весьма возможно, что согласие это было обусловлено тем, что ему уже было, вероятно, известно, сколь несочувственно отнеслись к его приказу сами офицеры, до которых он относился.

После ухода Ломновского к Скоропадскому немедленно вернулся его изобильный дар слова, и он, вновь не давая никому открыть рта и зараз захватывая в своей речи разнообразные сюжеты, занял нас столь же пространными, сколь туманными рассуждениями, где между прочим фигурировала и преданность России.

- И вот всегда так. Извольте при этих условиях иметь с ним дело, - сказал мне Гербель, когда мы, наконец, вышли от гетмана, очевидно, имея в виду затруднительность путно и спокойно о чем-либо с ним переговорить.

(В ближайшие дни автор выехал в качестве одного из делегатов на Ясское совещание).



Владимир Иосифович Гурко

Из "Архива русской революции", т.15.Берлин.1924 г. Печатается по "Революция на Украине по мемуарам белых".Москва. Ленинград. Государственное издательство.1930.стр.212-221.

Источник



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх