,


Наш опрос
Как Вы относитесь к юзеру под ником Свой?
Все правильно пишет!
Заебал ненавистными комментриями в адрес Украины-забанить!
Как-то все равно...


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект
  • 8 ноября 2020 |
  • 15:11 |
  • Tol |
  • Просмотров: 216
  • |
  • Комментарии: 4
  • |
-2
На фоне всех последних событий – от пандемии коронавируса до Белоруссии и Америки - очередная годовщина ГКЧП выглядела событием далекого прошлого: отсюда, вероятно, и не слишком большое внимание, которое традиционная тема получила в СМИ и сетевых дискуссиях.

Между тем очередная глобальная волна протестов напоминает о том событии, которое вполне обоснованно считать точкой отсчета распада СССР – «всемирную революцию» 1968 года.

Тогда советское руководство предпочло не замечать начавшиеся тектонические сдвиги во всех сферах общественных отношений, отложив давно назревшие в стране реформы на неопределенное будущее, за что и поплатилось каких-то два десятилетия спустя.

Попытаемся проанализировать траекторию движения СССР к августу 1991 года с точки зрения ряда современных историко-социологических концепций, которые позволяют осмыслять советское прошлое вне сложившихся координат идеологических дискуссий и столь привычных в последнее время досужих рассуждений о геополитике.

Ключ: четыре источника социальной власти


Интерпретация событий августа 1991 года зачастую напоминает знаменитую индийскую притчу о слепых мудрецах, которым надо было описать, как выглядит слон: каждый из них давал какую-то часть картины, но не общее представление. Многие существующие трактовки случившегося 29 лет назад по-прежнему исходят из какой-либо одной предпосылки – от вполне реалистических до откровенно конспирологических: СССР развалил «злокозненный Запад», советская экономика оказалась принципиально нереформируемой, Горбачев оказался негодным руководителем, Советский Союз рухнул из-за межнациональных противоречий и т.д.

Подобные гипотезы имеют разную ценность и разную доказуемость, однако разбирать их по отдельности нет никакого смысла, поскольку распад СССР невозможно свести к какому-либо одному фактору.

Ключом к пониманию смысла этого события должна быть универсальная теория, объясняющая исторический процесс, и такая теория на сегодняшний день есть – речь идет о подходе к анализу всемирной истории, предложенном живым классиком англо-американской исторической социологии Майклом Манном. Сразу стоит оговориться, что это не очередное всепобеждающее учение, поэтому все сказанное ниже, безусловно, не является претензией на некую истину в последней инстанции.

В своем знаменитом пятитомном труде «Источники социальной власти», недавно опубликованном на русском языке, Майкл Манн предлагает универсальную матрицу факторов, которую можно приложить в принципе к любому историческому периоду.

Все процессы социального изменения он рассматривает сквозь призму четырех составляющих власти – идеологической, экономической, политической и военной, - которые равноценны между собой. Наш дальнейший анализ событий рубежа 1980-х – 1990-х годов будет основан именно на этой схеме.

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


Несмотря на то, что перечисленные Манном источники власти не выстраиваются в какую-либо иерархию, начать стоит с идеологии, поскольку Советский Союз изначально создавался как альтернативный глобальный проект – первое в мире государство рабочих и крестьян, а достижение коммунизма мыслилось не как узко экономическая задача, а как создание совершенно нового общества и нового человека.

После смещения Хрущева, обещавшего, что следующее поколение советских людей будет жить при коммунизме, этот пафос несколько поутих – при Брежневе на смену коммунизму ненавязчиво пришел «развитой социализм», - однако роль идеологии в советском обществе неизменно оставалась запредельно высокой.

Но чем сильнее акцентировалась эта тема в речах всевозможного начальства в 1970-х и первой половине 1980-х годов, тем больше обычный советский человек обнаруживал пропасть между своей повседневной жизнью и «светлыми идеалами». Ну, а для необычных советских людей контраст был еще более заметным по мере того, как у них появлялся доступ к заграничным поездкам. Как обмолвился по этому поводу один советский чиновник, успешно влившийся в постсоветскую реальность: «Когда в начале 1980-х я впервые побывал в ФРГ, мне все стало окончательно ясно».

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


Последней попыткой спасти идеологию от банкротства, которое замаячило перед ней на излете эпохи «застоя», был призыв Михаила Горбачева о возвращении к «ленинским ценностям».

Однако к тому моменту разрыв между реальностью и декларациями был уже настолько велик, что не получилось осуществить даже банальное изобретение традиций. Да и войти дважды в одну и ту же реку мало кому удавалось – тут стоить вспомнить, что такое же возвращение к ленинизму было объявлено в хрущевский период, и на какое-то время этот ход сработал: в искренности идеализма шестидесятников вряд ли стоит сомневаться.

Лебединой песней идеологической власти в СССР стало празднование 70-летия Октябрьской революции в 1987 году. По любопытному стечению обстоятельств с этим событием совпало знаменитое выступление Бориса Ельцина на пленуме ЦК КПСС, после которого борьба за власть между разными группами номенклатуры неожиданно вырвалась из-под ковра и никаких идеологических «костылей» для нее уже не требовалось.

Коммунистическая идеология ушла в мир иной задолго до СССР
.

Cоветская экономика стала подавать сигналы SOS несколько позже, чем некогда способная зажигать массы идеология превратилась в бессмысленный ритуал. В силу более инерционного характера экономических процессов проблемы приобрели критический характер далеко не сразу, но по той же самой причине оказались гораздо глубже.

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


Если исходить из хорошо известного алгоритма перевода экономической статистики на человеческий язык – рост экономики ощущает все население, если годовая динамика ВВП превышает 4%, - то еще во второй половине 1970-х советская экономика была еще вполне динамичной: среднегодовой темп прироста советского ВВП, по данным ЦСУ СССР, составлял 4,3% (если, конечно, полностью доверять советской статистике).

Однако именно в этот момент в советской экономике сформировалась структурная диспропорция в пользу добывающих отраслей: экспорт разнообразного сырья во главе с нефтью и газом превратился в главный источник внешних доходов страны, в значительной степени тратившихся на «товары народного потребления», которые при почти полном отсутствии легального частного предпринимательства было невозможно производить в нужном количестве и с нужным качеством.

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


Особенно плачевная ситуация сложилась в сельском хозяйстве, которое уже в 1970-х годах по мере роста городского населения СССР фактически оказалось неспособным полноценно кормить страну.

Моментом истины стало резкое падение цен на нефть в 1985-86 годах. После этого советская экономика в ее прежнем виде существовать больше не могла, и Горбачеву пришлось сходу начинать рыночные реформы, которые его предшественники столько раз откладывали.

Результатом стало лишь дальнейшее усугубление кризиса, и дело даже не в том, что государственный сектор экономики принципиально не был готов к работе в рынке. В отсутствии сколько-нибудь внятных правил игры на новом поле еще в конце 1980-х годов советская номенклатура и крепкие хозяйственники попросту начали стихийную приватизацию наиболее выгодных сегментов социалистического хозяйства – от нефтяных скважин до продовольственных магазинов, и в итоге экономика СССР стремительно приобрела все признаки тонущего корабля.

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


Если вы не стояли в советской очереди с талонами, вы в самом деле многое потеряли в жизненном опыте.

Переходя к политическому источнику советской власти, в первую очередь стоит отметить отсутствие своевременной смены поколений в высшем советском руководстве. Эта особенность системы прекрасно отражена в одном из анекдотов об армянском радио, которое на вопрос о том, чем отличается советский строй от монархии дала такой ответ: при монархии власть передается от отца к сыну, а в СССР – от деда к деду.

При этом хоть сколько-нибудь прозрачный механизм сменяемости власти при помощи минимальных демократических процедур отсутствовал на любом уровне – тут вряд ли стоит лишний раз напоминать о том, что собой представляли советские выборы.

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


В рассуждениях о причинах распада СССР нередко встречается формулировка «мина замедленного действия», которой, как правило, характеризуется специфика межнациональных отношений в «союзе нерушимом республик свободных». Межнациональный аспект коллапса политической власти Союза уже в конце 1980-х не следует преуменьшать.

Однако представляется, что не меньшей, а то и большей миной, заложенной в основание политической системы СССР, была подмена советской легитимности, которая формально была главной, о чем недвусмысленно свидетельствовало само название государства, легитимностью партийной. В результате основная тяжесть по управлению страной легла на КПСС, и как только этот стержень был извлечен вместе с отменой шестой статьи брежневской конституции в марте 1990 года, вся конструкция незамедлительно рассыпалась.

В отсутствии привычных партийных скреп советские органы просто не могли сразу же воспринять всю полноту власти, и никаких иных последствий для политической системы СССР, помимо «парада суверенитетов», в этой ситуации попросту не могло быть.

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


Наконец, военный источник власти – здесь необходимо отметить два главных тезиса.

Во-первых, в Советском Союзе, несмотря на высокий, а порой и запредельный уровень милитаризации общества и огромную роль армии в истории страны, военные, особенно в послевоенный период истории СССР, последовательно отодвигались от властных механизмов.

Начался этот процесс сразу после Великой Отечественной войны, когда Сталин, опасаясь роста популярности настоящих победителей фашизма, минимизировал роль военных в управлении государством. До определенного момента армия воспринималась как внутренний силовой оплот режима, однако после 1962 года, когда фронтовой генерал Матвей Шапошников отказался дать солдатам приказ расстрелять демонстрацию рабочих в Новочеркасске, и для этого пришлось задействовать внутренние войска, аналогичные попытки не предпринимались больше четверти века.

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


И как только руководство Союза в режиме телефонных приказов попыталось использовать армию для «наведения порядка» в Тбилиси и Баку в 1989-90 годах, его легитимность тут же рухнула как среди самих военных, быстро понявших, что их пытаются использовать в закулисных политических целях, так и среди обычных советских грузин и азербайджанцев.

Вторым моментом, проблематизировавшим военный источник советской власти, была, конечно же, война в Афганистане.

Противоречивая по целям и методам девятилетняя война, стоившая Советскому Союзу 15 тысяч жизней, не только выявила ряд военно-политических проблем (о них мы поговорим), но и стала важным вкладом в те умонастроения, которые возобладали в советском обществе во второй половине 1980-х годов.

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


Легитимность в его глазах стремительно утрачивала не только сама по себе коммунистическая номенклатура, но и право власти на применение силы. Последнее обстоятельство, похоже, стало решающим для провала ГКЧП: махровые консерваторы во главе с вице-президентом Янаевым изначально были неспособны опереться на большую часть общества, а продержаться на штыках им не удалось и трех дней.

Замочная скважина: всемирная революция 1968 года, или еще раз об истоках и смысле русского коммунизма


Итак, анализ с помощью матрицы Майкла Манна демонстрирует, что к середине 1980-х годов советская система оказалась в состоянии системного кризиса, и для того, чтобы описать его механизмы и динамику, нам потребуется еще одна теория.

Выдающийся итальянско-американский экономист Джованни Арриги, занимавшийся исследованиями циклов гегемонии в мировой капиталистической системе, в свое время ввел разделение кризисов на два типа – сигнальные, которые выступают неким «первым звоночком» для системы, заодно демонстрируя актуальные альтернативы ее развития, и терминальные, свидетельствующие о прохождении системой точки невозврата.

Для понимания сути происходившего в последние десятилетия существования СССР представляется гораздо более важным зафиксировать точку сигнального кризиса как некой точки отсчета распада Союза в макроисторической перспективе.

Таким далеким от событий рубежа 80-х – 90-х годов (и отнюдь не очевидным) моментом оказываются события 1968 года – глобальная волна протестов, которая, на первый взгляд, практически не затронула СССР.

На фоне студенческих волнений в США и Франции, Пражской весны и других событий, которые позволили ряду наблюдателей, включая основателя мир-системного анализа Иммануила Валлерстайна, рассматривать 1968 год как еще одну всемирную революцию, Советский Союз демонстрировал неподвластность стихиям. Пожалуй, единственным напоминанием о том, что происходящее за железным занавесом теоретически может вдохновить к практическим действиям и определенную часть советского общества, стал выход на Красную площадь восьми диссидентов, несогласных с вводом советских войск в Чехословакию 25 августа 1968 года.

Но никому и в страшном сне тогда не могло присниться, что Советскому Союзу осталось жить всего 23 года – экономика пока еще уверенно ехала на волне быстрого послевоенного роста, партия и правительство пользовались неоспоримым и неподдельным доверием подавляющего большинства советских граждан, а международный престиж СССР как главного борца за мир был исключительно высок.

И все же именно глобальные события 1968 года следует считать тем сигнальным кризисом, который советское руководство не смогло вовремя разглядеть, а когда его отложенные последствия накрыли общество и государство на рубеже 70-х – 80-х годов, ему оставалось лишь признать, что «мы не знаем страны, в которой живем».

1968 год стал сигнальным кризисом не только для СССР, но и для той социальной парадигмы, в рамках которой зародился и развивался советский коммунизм – парадигмы Модерна, в основе которой лежит ценность непрерывного развития.

Американский философ Маршалл Берман, чья посвященная Модерну и модернизации книга «Все твердое растворяется в воздухе» недавно с опозданием почти на сорок лет добралась-таки до российского читателя, называл первым и образцовым модернистским текстом трагедию Гете «Фауст», в которой предельно четко сформулирована главная дилемма развития: во имя чего оно должно происходить – во имя абстрактного идеала или конкретного человека?

Этот вопрос и был главным для событий 1968 года, несмотря на разнообразие ее лозунгов (именно поэтому ту всемирную революцию называют «революцией меньшинств»).

Американские студенты требовали вывода войск из Вьетнама, их чернокожие соотечественники – равенства в гражданских правах, чешские «ревизионисты» отстаивали социализм с человеческим лицом, а участники волнений в Париже вышли на улицы под легендарным лозунгом «Запрещено запрещать».

Неким общим знаменателем происходившего может служить еще один мем тех парижских событий – «Структуры не выходят на баррикады».

Молодежь, составившая ядро протестов, выражала свое недовольство тем, что Модерн в процессе стремительного послевоенного роста мировой экономики превратился в бесконечную череду мегапроектов, в абстрактный образ светлого будущего, ради которого не жалко принести никакие жертвы – ни в джунглях Вьетнама, ни на стройках развитого социализма. Или, кстати, не менее развитого капитализма, о котором пишет Берман в заключительной главе своей книги о превращении его родного мелкобуржуазного Бронкса в образцовое нью-йоркское гетто (кто же не смотрел фильм «Разборки в Бронксе»?) усилиями главного американского градостроителя-модернизатора Роберта Мозеса.

С этой точки зрения, «первый» (капиталистический) и «второй» (социалистический) миры были не более чем зеркальным отражением друг друга – и тот, и другой продвигали собственную версию проекта Модерна, предлагая присоединиться к ней всем остальным («третьему» миру).

К середине 1970-х годов два проекта, казалось, пришли к чему-то вроде пакта о ненападении, выражением чего стала брежневская доктрина мирного сосуществования двух систем, однако именно здесь сыграла свою решающую роль никуда не девшаяся иерархия в мировой системе.

Пока советское начальство с той или иной степенью веры в собственные идеологические построения рассказывало своему народу о «загнивающем капитализме», этот самый капитализм с огромным трудом, неверными шагами, но все же двинулся в направлении своей структурной перестройки, переходя в более гибкий – постфордистский – режим производства и потребления.

Этот процесс затронул и такую важную часть общественного производства, как культура в самом широком смысле – пока СССР строил БАМ и грезил поворотом сибирских рек, на Западе наступала эпоха постмодернизма, поставившего под принципиальное сомнение любые мегапроекты. Возможность начать реальные реформы в 70-х была упущена вместе с низведением Алексея Косыгина до роли «технического премьера», а в следующем десятилетии СССР стал все больше дрейфовать в направлении периферии капиталистической системы.

Приобретавшая все более угрожающий масштаб формула «нефть в обмен на продовольствия» исключала равноценную конкуренцию двух систем на поле экономики и благосостояния людей, и хотя у СССР еще оставался в распоряжении последний аргумент в борьбе за мировое господство – ядерный арсенал, знавший о войне не понаслышке Брежнев определенно не был настроен на его реальное использование.

В этом контексте глубокой трансформации капиталистической мир-экономики (включая все более значимую геокультуру, используя термин позднего Валлерстайна) в 1970-х годах расхожая мысль о том, что Советский Союз погубили запрет рок-музыки и отсутствие в свободной продаже джинсов, выглядит отнюдь не шуткой.

Уже в 60-х годах плотность железного занавеса была уже совсем не той, что в сталинские годы – во многом благодаря намеренным действиям властей, стремившихся к повышению культурного и символического престижа СССР в капиталистических странах.

В 70-х же столь порицаемое после Пражской весны «низкопоклонство перед Западом» фактически попросту стало элементом контркультуры. Пластинка Led Zeppelin или ксерокопия «Лолиты» оказывались настоящим символическим капиталом в обществе, где официальная идеология все больше дезавуировала сама себя, превращаясь, по сути, в специфически советский постмодернистский пастиш, а накопление экономического капитала было возможно только в теневых формах, напоминающих о «потогонках» новых индустриальных стран (цеховик Крымов из фильма «Асса», нелегально производивший люстры «Каскад» на мощностях советских предприятий, занимался элементарным, в самом вульгарном марксистстом смысле, воровством прибавочного продукта советских трудящихся).

Все это, опять же, может служить хорошим назиданием для всех, кто и сегодня пытается не замечать глобальных социальных изменений: если не пускать их в дверь, они непременно войдут в окно.

Проблема советского модернизма примерно к началу 1980-х заключалась в том, что советское общество не вошло в стадию постмодернизма синхронно с Западом, не создало свою альтернативную и паритетную его версию. Импульс революционного преображения действительности, нового этапа модерности (современности) был потерян в то самое время, когда обществом был востребован новый дизайн повседневности – в самом широком смысле. В результате такой источник современности советское общество стало получать на Западе.

Произошла, используя термин Алексея Юрчака в работе «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение», гипернормализация советского общества, выраженная в перформативных сдвигах в советской официальной идеологии и в итоге в сознании советского общества.

Поэтому, даже когда советская архитектура и дизайн представляли и запускали в массовое производство продукты в сфере массового жилья, одежды, мебели, бытовой техники, электроники и т.п., которые должны были конкурировать с западными, в массовом сознании они уже априори проигрывали иностранным аналогам. Кризис советского модернизма во многом повторил кризис советского марксизма-ленинизма, превратившегося в сухое догматическое учение, не признававшее и отрицавшее все новые явления социального и экономического развития.

Отложенная революция 68-го: почему провалился советский проект


Весьма показательным для тех процессов, которые шли в советском обществе, вопреки официальной догматике, является принципиальное изменение отношения к СССР западных левых интеллектуалов. Тот громадный престиж в этой среде, которое Советский Союз имел вплоть до середины 60-х (вспомним список знаменитостей, которые приезжали в Москву – от Лиона Фейхтвангера и Андре Жида до Софи Лорен и Федерико Феллини), был растрачен очень быстро. Уже в начале 80-х неомарксист Маршалл Берман предельно критичен к происходящему в СССР и соцлагере, а через некоторое время его последователь Дэвид Харви в своей книге «Состояние постмодерна» ни словом не обмолвился о советской альтернативе новой – неолиберальной – версии капитализма, скрывающейся под модным ярлыком «постмодернизм».

И это неудивительно: еще в брежневские времена утопия западного потребления полностью овладела умами советских граждан, которые вырабатывали все больший иммунитет к официальной пропаганде, в том числе наблюдая жизнь партийной номенклатуры. Но один из ключевых идеологических элементов раннего коммунизма – пренебрежение к материальному миру – по-прежнему сохранялся не только на уровне порицания «вещизма».

Редко попадающим в поле зрения исследователей симптомом нарастающей неадекватности советской экономики запросам общества стала деградация промышленной эстетики – так в СССР называли то, что сейчас вошло в большинство языков под словом «дизайн».

Эта модернистская по своей природе система, основы которой были заложены конструктивистами 1920-х годов, охватывала весь предметный мир советского человека и долгое время была конкурентоспособна в сравнении с западными аналогами, задавая функциональные и эстетические координаты советского общества именно как общества Модерна.

Но уже к 80-м годам советский дизайн не мог конкурировать по отношению к западному, переживавшему постмодернистский расцвет – вместе с динамикой советского модернистского проекта выдохлась и его эстетика. Неслучайно самым примечательным явлением советского постмодерна на рубеже 70-х - 80-х стал концептуализм, основанный на пародировании визуальных и словесных клише официальной пропаганды.

Тем временем бренд Made in USSR стал восприниматься как некий символ напрасного труда – отсюда и расхожая история о японцах, закупавших советские станки, поскольку затраченная на их производство сталь стоила дороже, чем конечное изделие.

Если внимательно смотреть позднесоветское кино - взять хотя бы совсем не диссидентский сериал «Следствие ведут знатоки», - то легко можно увидеть, как обветшало пространство советских городов, магазинов, заводов, складов, ведомств, квартир.

Экзистенциальный интерфейс советского общество явно нуждался в модернизации, обновлении и новом лоске, который на разных этапах советской модерности достигался в 1930-е и 1960-е годы, однако семидесятые и начало восьмидесятых страна «благополучно» проспала, а потом было уже поздно. К тому же для очередного модернизационного рывка у СССР просто не было денег – рухнувшие цены на нефть и непомерно раздутый в связи с новой гонкой вооружений ВПК быстро привели страну в состояние фискального кризиса, неизменно сопровождающего государственный распад.

Николай Проценко,
Павел Родькин,
Станислав Смагин


My Webpage

-->


Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх