,


Наш опрос
Хотели бы вы жить в Новороссии (ДНР, ЛНР)?
Конечно хотел бы
Боже упаси
Мне все равно где жить


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Мирон Долот. Голодомор.
Мирон Долот. Голодомор.


На сцене стояли три комиссара. Один являлся комиссаром ГПУ, другой был комиссаром районной партийной организации (мы его уже встречали, когда он командовал Агитационным отрядом), и третий — комиссар МТС (Моторно-тракторной станции). На трибуне находились также и представители сельского начальства. «Тысячник», товарищ Цейтлин, Председатель сельсовета и руководители комнезёма и комсомола стояли плечом к плечу позади районных комиссаров.

Это была типичная речь, которую мы не раз слышали из уст партийцев. Он процитировал всех отцов коммунизма и рассказал обо всех революциях, свершившихся со времён Адама и Евы. Он описал невыносимую жизнь крестьянства в буржуазных странах, и подчеркнул, как безжалостно они эксплуатировались «акулами капитализма».

Закончив чтение, товарищ представитель поднял голову и медленно обвёл взглядом сидящих и стоящих перед ним людей. Затем он отпил из стакана воды и снова утёр платком пот со лба.
Мы всё ещё боялись пошевелиться и смотрели на него во все глаза.
— Кое-что из сказанного требует пояснений, — произнёс он, глядя на свои бумаги. — Вот что я вам ещё хочу сказать.
И запинаясь, сбивчиво, часто поправляясь, он говорил, что ни партия, ни отдельные партийные представители не несут ответственности за насильственные методы коллективизации и развязанный террор, который охватил деревни и сёла по всей Украине. Ни в коем случае Коммунистическая партия не может быть обвинена в этих преступлениях, потому что она никогда не поощряла применения насилия.
Это утверждение прозвучало саркастически, как плохая шутка. Однако мы восприняли его спокойно. Он продолжал: «Настоящими виновниками, извратившими партийную линию и заставившими вас страдать, были евреи. Да, это делали евреи, а не наша любимая Коммунистическая партия».
Это стало только вступлением. После небольшого замешательства он перешёл к объяснению того, что евреи, поколение за поколением, жили с уверенностью, что украинцы — антисемиты, и именно евреи ответственны за все унижения и лишения украинцев. Антисемитизма евреи никогда не забывали и не прощали. Они знали, как отомстить. Это хорошо известный факт, продолжал он, что евреи, используя Коммунистическую партию в качестве отправной точки для удовлетворения своих амбиций, проникли во все звенья центральных и местных органов власти, особенно — в органы безопасности и судопроизводства. Наше районное отделение ГПУ, отметил он, полностью находилось в их руках. Евреи использовали свои служебные положения для личных целей. Коммунистическая партия, приступив к политике всеобщей коллективизации, доверила местным властям и особым партийным представителям, таким как «тысячники», практически неограниченные полномочия. Евреи воспользовались ситуацией для того, чтобы отомстить украинцам. Они энергично начали отбирать хлеб у крестьян, вызвав голод в украинских селениях. Более того, евреи беззаконно объявили кулаками и «врагами народа» большинство крестьян и сослали их в лагеря и тюрьмы.
Всё, что говорил представитель, мы не могли просто проигнорировать. Подобные откровения и обвинения были совершенно неожиданными. Никогда раньше ни от одного партийного работника мы не слышали подобных антиеврейских речей. А теперь официальный представитель партийной организации открыто провозгласил, что евреи виноваты во всех ужасах, пережитых нашим селом с начала коллективизации. Что это было с его стороны? Попытка обелить Коммунистическую партию и отвести от неё ответственность за все неправильные действия? Но ведь он сам являлся членом партии? Может быть, товарищ Цейтлин и был евреем, хотя мы этого и не знали. Но они все были такими, и они вроде как бы выполняли приказы и распоряжения Коммунистической партии, действуя от её имени. И почему только товарищ Цейтлин является ответственным за все преступления, совершённые у нас на селе?
Но это было ещё не всё. В Советском Союзе с революции закон строго запрещал антисемитизм. Евреи оккупировали ключевые позиции в партийных и государственных органах и были руководителями на всех уровнях вплоть до самого верха. Антисемитизм строго преследовался законом. Безобидное высказывание или даже анекдот против евреев влекли за собой расстрел. А теперь представитель районной партийной организации открыто пропагандирует антисемитизм. Почему? Казалось, он открыто призывает к еврейскому погрому. Действует ли он по собственной инициативе или от имени партии? Представитель, разве только что не сказал: «Бей жидов, спасай Россию».
Но со своей тактикой представитель партии не имел успеха в нашем селе. Мы все уже такого натерпелись и боялись, что он провокатор. Позже мы узнали, что он ездил по району и выступал с этой речью во всех деревнях и сёлах. Но куда бы он ни приезжал, народ молчал, боясь провокаций.

Товарищ представитель закончил своё выступление, собрал бумаги и поспешил к выходу, даже не поднимая глаз. Больше мы его никогда не видели. Член сельсовета занял его место на трибуне.
То, что случилось дальше, стало непроизвольным бунтом.
— Мы сыты тобой по горло! С нас довольно! — прокричал кто-то, как только член сельсовета попытался что-то сказать.
— Долой! — подхватил ещё кто-то сердитым голосом. — Мы тебя достаточно наслушались!
Члену сельсовета не терпелось говорить, и он перешёл на крик, размахивая руками, но шум в зале не прекращался. Тогда он схватил графин с водой и начал стучать по нему своим карандашом, но его голос и звон стекла утонули в злых выкриках и ругательствах возбуждённой толпы.


Постышев начал противопоставлять украинцев русским. Теперь всё украинское открыто провозглашалось отставшим, и безгранично подвергалось уничтожению. С этого времени нам, украинцам, постоянно напоминали, что среди нас присутствуют «буржуазные националисты», которые должны быть ликвидированы. Именно националисты стали причиной наших «проблем с продовольствием». Эти ужасные «буржуазные националисты» довели нас до голодной смерти, и обвинениям не было конца. На каждом собрании напоминалось, что борьбе против движения украинских националистов придаётся решающее значение в деле «построения социалистического общества» и борьбе за хлеб. Новая компания против украинского национализма вела к ликвидации всей украинской культуры, украинского образования и украинских социальных институтов. В нашем селе в связи с этим новым течением были произведены несколько арестов.


Я никогда не забуду празднование 1 Мая в нашем селе в 1932 году. Первомай — важный коммунистический праздник, и сельская администрация должна была не ударить лицом в грязь. В этот день официально открыли компанию по весенней посевной, хотя посевная уже велась с начала апреля.
Наш колхоз специализировался на выращивании картофеля, помидоров, капусты, лука и других овощей, требовавших больших затрат труда. Накануне праздника для привлечения внимания к посевной компании сельское правление объявило: горячая пища из общественной столовой будет роздана среди участников торжественного мероприятия, которое намечается провести следующим утром на сельской площади. После этого колхозники должны будут сразу отправиться на работу в поле.
Я пришёл на площадь со своей школой. Это стало установившейся традицией, что сельская школа, а у нас на селе это была девятилетка, обязательно участвовала во всех общественных мероприятиях. Мы были обязаны петь патриотические песни и читать пламенные стихи, организовывать игры и демонстрировать каждому, что мы очень счастливы. Каждый раз нашим учителям приходилось затрачивать свои силы, чтобы объяснить нам, как надо выглядеть счастливыми, и нам было особенно трудно имитировать «счастливую детвору» в тот год. Многие наши одноклассники уже умерли, и очень многие были настолько больны и истощены, что не имели сил принять участие в празднике. Тем не менее, никому не позволялось игнорировать коммунистическое торжество. Как и все, мы, школьники, обязаны участвовать, и обязаны улыбаться и веселиться, хочется нам того или нет.
По дороге на площадь мы должны были спеть песню, специально разученной по такому событию. Ещё мы несли большой красный флаг и стандартные коммунистические плакаты, такие как «Да здравствует Коммунистическая партия!», «Да здравствует Советская власть!» и «Спасибо нашей Коммунистической партии за нашу счастливую и процветающую жизнь!».


Я до сих пор ясно помню компанию по сдаче государству кожи собак и кошек. Весна была в полном разгаре, ночами в садах звучали трели соловьёв. Но в тот злопамятный год это не приносило обычной радости, поскольку люди были доведены до крайней степени истощения. К этому времени всё, что можно было употребить в пищу, оказалось съеденным. Остались лишь кошки да собаки. Однажды мы услышали недалеко от дома ружейный выстрел. Это звук сопровождался громким собачьим лаем, завыванием и скулением. Какие-то люди стреляли снова и смеялись. На фоне умирающего и притихшего села всё это звучало очень странно. Вдруг выстрел прогромыхал на нашем дворе, где-то за амбаром, вслед за ним жалобно заскулила собака. Мы сразу же узнали завывание нашей собаки Латки. Я выскочил из дома, и как только забежал за амбар, увидел мёртвую Латку, лежавшую на земле в луже крови. Три вооружённых ружьями человека стояли рядом, смотря на неё вниз, весело смеясь. Я не смог сдержаться и расплакался, кинувшись к своей убитой собаке. Но моё горе нисколько не тронуло убийц. Один из них оттолкнул меня в сторону, схватил нашу Латку за хвост и поволок её к дороге, где в запряжённой телеге уже были свалены тела других подстреленных кошек и собак. Затем втроём они взобрались на телегу и тронулись в путь. Чуть позже мы услышали отдалённые выстрелы и мучительные крики убиваемых животных.
Вскоре мы узнали причины этого неслыханного живодёрства. Наше село получило разнаряд по сдаче собачьей и кошачьей кожи. Выполнение задания поручалось сельским охотникам, хотя на селе после конфискации не осталось ни одного ружья. Встал вопрос, как справиться с заданием. Неожиданно нашлось решение: Тысячники! Они великодушно приступили к охоте на кошек и собак вместо нас, хотя их об этом никто и не просил. Таким образом, наше село стало местом охоты Тысячников. Прибыли все девять человек со своими ружьями, в дополнении к револьверам, которые они всегда носили с собой. Тысячники открыли охотничий сезон, не спрашивая нашего разрешения и даже не поставив нас в известность. Начав с восточной окраины села, они продвигались на запад, убивая на своём пути каждого пса и кошку, которые попадались им на глаза. Тела несчастных животных были свалены на главном дворе колхоза. Но снять с них кожу оказалось делом непростым: мало кто умел это делать. Груду мёртвых животных сторожили два человека, лично назначенных товарищем Тысячником. Говорили, что его беспокоила мысль о возможности кражи тел животных голодными жителями села. Прошла неделя, но к работе по выделке кож так и не приступили. Сваленные в кучу убитые животные начали подвергаться разложению и от этой кучи потянуло тошнотворным запахом. Наконец, стало известно, что товарищ Тысячник отдал приказание и стал лично наблюдать за распределением тушек животных всем желающим! Всё трупы расхватали всего лишь за несколько часов. Как говориться в пословице: «Голод — не тётка». Оставался вопрос, с какой целью проводилась эта компания. Неужели государство действительно нуждалось в коже собак и кошек? Может быть. Но в тоже время наше местное начальство не торопилось снять кожу с убитых животных. Могло ли это быть частью главного плана по окончательному подчинению государству голодающих крестьян? То, что Тысячники явились к нам на село с ружьями, подтверждало заблаговременное планирование компании по уничтожению собак и кошек. Скорее всего выполняли чей то дьявольский приказ, имевший виду уничтожить кошек и собак, как последнего потенциального источника пропитания умирающих крестьян.
Однажды, в начале 1932 года, разнеслась ошеломляющая новость: «Они убивают соловьёв!». В Украине соловей считается национальным символом. Волшебные трели соловья всегда являлись неотъемлемой частью украинской деревни, с её буйными садами и белоснежными хатами. Каждая украинская семья считает своими соловьёв, живущих у них в саду. Раньше мы слушали соловьиные трели точно так, как городские жители слушали бы настоящий концерт. Никто, даже отчаянные сорванцы, ловящие других птиц, не осмеливался причинить боль соловьям. Народное поверье, живущее из поколения в поколение было то, что смерть соловья приносит несчастье в тот дом, где соловей умер или был убит.
Но голод безжалостен, и он заставляет проявлять безжалостность со стороны людей по отношению к другим божьим творениям, включая соловьёв. Пренебрегая легендой, несчастные голодные начали охотиться за соловьями наряду с другими птицами. Из их гнёзд забирались яйца и птенцы.
Как кошки и собаки, соловьи стали очередной жертвой Тысячников, хотя официально никакой компании по их истреблению не проводилось.
В часы рассвета или заката мы теперь слышали ружейные выстрелы вместо соловьиных трелей. В своей охоте за соловьями, как раньше при истреблении собак и кошек, Тысячники проявили последовательность и систематичность. На этот раз они начали с центра села. Они разбились на две группы: она двигалась на запад, а другая — на восток. Через несколько дней они добрались до нашей хаты, и я имел возможность наблюдать их действия. Они украдкой и бесшумно подбирались к дереву, на котором пел соловей, и поджидали удобного момента. Затем один из них вскидывал ружьё и стрелял. Они редко промахивались, потому что были умелыми стрелками. После каждого удачного выстрела счастливого охотника поздравляли его коллеги.
Мы наблюдали эту не имеющую смысла соловьиную охоту с чувством беспомощного негодования. Мы могли простить голодного, доведённого до умопомрачения жителя села за убийство любимых птиц в последней надежде на выживание. Но не было прощения тому, кто убивал соловьёв таким жестоким, хорошо организованным методом, с таким бессердечием, словно это было спортивное состязание со стрельбой по мишеням. Ища объяснение последним подвигам Тысячников, некоторые жители села думали, что таким образом эти городские жители мстили нам, сельским людям. Но возникал вопрос: за что мстить? Мы не считали себя виноватыми ни перед ними, ни перед правительством, которое они представляли. Как бы мы не старались, мы никогда не могли понять, что происходит.


То, что когда-то считалось «налогом», затем «хлебом, собранным в пользу государства», а позже «изъятием хлеба для построения социалистического общества», теперь стало просто ограблением. Не связанные никакими ограничениями, уполномоченные день и ночь обходили крестьянские хаты в поисках «утаенного хлеба». Каждый член комиссии являлся специалистом своего рода. Например, члены комиссии, ответственные за поиски зерна на земле носили с собой специальные заострённые палки. Этим заострённым концом пронизывались стога или сено, возимое на телегах, а также соломенная крыша крестьянских хат. Комиссия обыскивала всё: они пробивали дыры в подсобных постройках, копали в садах и на задних дворах, просверливали глиняный пол в хатах. Они искали под кроватями, осматривали погреба и кладовые. Они никогда не забывали заглянуть в печь, проверить все полки, бочки и дымоход. Они замеряли толщину стен и искали полости, в которых могло быть спрятано зерно. Иногда они полностью сносили подозрительную стену или частично разбирали печи. Они переворачивали всё: даже детские колыбели и самих маленьких детей, не говоря о том, что каждый взрослый подвергался обыску с ног до головы. Они искали «утаенное зерно» под одеждой мужчин и женщин. Конфисковали всё, что они находили, в любом количестве. Даже маленькая баночка с семенами, предназначенными для посадки на следующий год, отбиралась, а хозяев обвиняли в утаивании от государства продуктов питания.
Однажды комиссия пришла к нам и привела с собой лошадь. Мы недоумевали, зачем. «Специалист по поиску» обвёл лошадь вокруг нашего двора. Сначала мы не поняли причины этой церемонии. Позже мы узнали, что лошадь, считалось, не наступит на прикрытую яму, лошадь непременно остановится перед ямой или перепрыгнет через неё. Это станет сигналом для членов комиссии, чтобы схватить лопаты и откапывать спрятанное в яме зерно. К счастью, у нас не оказалось прикрытой ямы.


В конце 1932 года, когда больше не осталось овощей и хлеба, по сёлам разнеслась новость, что в районном центре открылись новые магазины, в которых полки ломятся от изобилия. Говорили, что там даже продаются иностранные товары. Однако оказалось, что купить эти товары можно было только на валюту или, расплатившись золотом и серебром, причём в золото и серебро принимали в любом виде.
Постепенно наше село становилось всё более информированным относительно этих новых магазинов. Магазины имели название Торгсин, что представляло собой сокращённое русское название «торговля с иностранцами». Говорили, что в них продавали все необходимые товары: продукты, одежду, лекарства и так далее.
Торгсин существовал и раньше, но только в крупных городах, куда приезжали иностранцы. Теперь сеть этих магазинов пришла и к нам. Какими бы неотесанными мы ни считались, нам сразу же стала ясна цель Советского правительства. Эти магазины предназначались для того, чтобы лишить нас последних остатков золота и серебра. Фамильные ценности, такие как нательные крестики, иконы, серьги, обручальные кольца и тому подобное, могли содержать небольшие количества драгоценных металлов, до которых был так жаден существующий режим. Коммунистическое правительство, подозревая, что у крестьян ещё оставались золотые и серебряные монеты дореволюционного времени, хотело всем этим завладеть. Из поколения в поколение каждая семья бережно хранила такие ценности, как серебряные чайники, сахарницы, подстаканники, солонки и перечницы и многие другие серебряные изделия. Раньше среди молодых сельских жительниц считалось модным иметь один золотой зуб, неважно, была ли в этом действительная необходимость. Теперь правительство не брезговало и золотыми коронками.
Голод завершил то, чего не удалось добиться указами и угрозами. Из сокровенных уголков были вытащены последние крупицы драгоценных металлов. Они стали единственным средством существования.
Мечтой каждого теперь стало обладание какой-нибудь золотой вещицей. Золото стало синонимом самой жизни. На золото можно было купить хлеб, представляете! Даже мы, последние деревенские жители, могли бы накупить хлеба, если бы только у нас было золото. Но откуда его взять? Только немногие имели его, большинство из нас даже никогда не видело золота.


Единственном признаком того, что люди здесь ещё обитали, стал дымок, поднимавшийся над далёкими трубами. Но таких труб было совсем немного. Большинство жилищ, занесённых снегом, скрывало от посторонних глаз ужасную картину страданий и мучений умирающих в них от голода людей.
По мере продвижения к центру села, стали проступать контуры страшного времени. Мы заметили какой-то тёмный предмет в снегу, который на расстоянии казался припорошенным пнём. Когда мы подошли поближе, то увидели, что в снегу лежало тело мёртвого мужчины. Окоченевшие ноги и руки причудливо торчали из-под снега, придавая всему телу нелепый вид. Я присел на колени и смахнул снег с лица. Это был старик Улас, наш сосед, которого последний раз мы видели около месяца назад.
В нескольких шагах от него лежало ещё одно обмороженное тело. Это был труп женщины. Когда я разгрёб снег, то оттого, что я увидел перед собой, у меня застыла от ужаса кровь: под своим рваным полушубком, тесно прижав к груди, окоченевшими руками она крепко держала замерзшее тельце грудного ребёнка.
Наконец, село осталось позади, и мы поплелись по дороге, ведущей в районный центр. Однако перед нами возникла другая, похожая на привидение, панорама. Куда не посмотришь, везде вдоль дороги видны мёртвые замерзшие тела. С правой стороны от нас, очевидно, лежали тела тех, кто пытался добраться до города в поисках работы и куска хлеба. Ослабленные от голода, они оказались не в силах продолжить свой путь решили передохнуть или просто упали от бессилья на краю дороги, чтобы больше никогда не подняться. Лёгкий снежок милосердно покрыл их тела своим белым покрывалом.
Не стоило труда постичь участь тех людей, чьи тела лежали по левую сторону от нас. Скорее всего, они возвращались из районного центра, так ничего и не добившись. Им пришлось преодолеть много километров, только для того, чтобы им отказали в работе и в последнем шансе на жизнь. Они возвращались домой с пустыми руками. Смерть настигала их на обратном пути, дав им шанс умереть на подступах к родному селу.
Открытые колхозные поля, простиравшиеся на многие километры по обе стороны от дороги, сейчас казались местом величайшей битвы. То там, то здесь можно было видеть тела умерших от истощения колхозников, которые в последней надежде найти остатки неубранной картошки снова и снова приходили сюда. Они изнемогали от своих бесконечных поисков пропитания и умирали прямо на колхозном поле. Некоторые из этих обмороженных трупов, вероятно, лежали здесь уже несколько месяцев. Никто не торопился увезти их отсюда и похоронить по-человечески


В вагоне набралось совсем немного людей, ехавших в южном направлении, на Украину. Было много свободных мест. Как только мы с мамой заняли свои места, в купе зашла женщина с двумя маленькими худенькими мальчиками. Как жалко они выглядели! Их истощённые лица словно были обтянуты кожей, их выпученные глаза казались потухшими. Они имели неопрятный вид, одежда была сильно заношенной, рваной и грязной.
Когда они сели, я заметил, что под пальто у груди женщина держала ребёнка, и что ребёнок был мёртв.
— «Это девочка» — произнесла она спокойно, не проявляя никаких эмоций. — «Она умерла вчера. Бедная моя малютка, она так хотела есть и всё время кричала... и вдруг затихла... Мы провели ночь на улице. Они выгнали нас из зала ожидания. Было очень холодно. Мальчики спрятались ко мне под пальто как цыплята...»
Мы не знали, что её ответить и продолжали молча смотреть на неё с грустью и сочувствием. Она положила мёртвого ребёнка к себе на колени и начала разворачивать грязную рванину, в которую было завёрнуто маленькое тельце. Затем, словно вспомнив, что ребёнок мёртв, она завернула его снова, крепко прижала к себе и нежно прикоснулась своей щекой к холодному и застывшему личику ребёнка. Она заплакала:
— «Прости меня» — всхлипывала она, её слёзы катились по лицу и капали на ребёнка. — «Я не виновата. Господь видит, я делала всё, что могла... Они сказали, что я враг народа... Они выгнали нас из дома».
Несчастная женщина начала нежно целовать ребёнка, его лобик и щёчки.
— «Не бойся, маленькая, ты не долго будешь одна. Скоро к тебе придут твои мама и братики».
Мама больше не могла вынести этих страданий и, боясь разрыдаться, она резко поднялась и указала мне следовать за ней. Оказавшись в коридоре, она дала волю своим чувствам. Плача, она попросила меня отломить три кусочка хлеба и отдать женщине и её мальчикам. Мы вернулись в купе, и я протянул им хлеб. Никакими словами нельзя описать удивление этих изголодавших человеческих существ при виде хлеба.
Откусив небольшой кусочек хлеба и отложив остальное для сыновей, женщина немного успокоилась и поведала нам свою историю. Это была типичная судьба украинских крестьян того времени, не понятная тому, кто не пережил тех трагедий и страданий.


Пятнадцатикилометровая дорога до города стоила нам большого труда. Когда мы выходили из села, с севера задул холодный ветер, и горизонт заволокло тучами. Было трудно, особенно для мамы, идти против пронзительного ветра, но мы не сдавались, и после шести часов дороги навстречу ветру, увязывая и проваливаясь в снег, мы, наконец, добрались до окраин города. Здесь нас поджидала ещё одна ужасная картина.
В то время в районном центре не существовало канализационной системы, и нечистоты собирались обычно в ночное время специальной санитарной бригадой. Нечистоты перевозились на телегах в огромных емкостях и чаще всего сбрасывались вдоль дорог прямо за городом. Казалось, что они облюбовали именно ту дорогу, которая вела к городу из нашего села, потому что по обеим сторонам дороги простирались склизкие полосы нечистот. Само по себе, это и раньше было неприятным зрелищем, но мы как-то привыкли не обращать внимания. Теперь, медленно продвигаясь вдоль этой загаженной дороги, нас прямо стало тошнить. Здесь и там, по поверхности нечистот виднелись окоченевшие трупы людей. Они лежали поодиночке и группами или даже один на другом, словно мусор. Некоторые тела частично были занесены снегом, и на поверхности виднелись только руки и ноги, а часть тел покрывал свежий слой нечистот. Грудные дети неизменно оказывались прижатыми к материнской груди.
Все эти умершие люди являлись крестьянами из ближайших сёл и деревень, ставшие жертвами голода. Лишённые всех средств существования, крестьяне видели единственный путь к спасению в городе, где они надеялись найти работу, немного еды и какую-нибудь помощь. Несмотря на запрет покидать пределы своих сёл, они массами пошли в город, к неудовольствию городского населения и городских властей. Они ходили по домам, умоляя о корочке хлеба или хотя бы картофельной очистки, но чаще всего — напрасно. Городские жители, существовавшие на скудные пайки, не могли поделиться с крестьянами достаточным количеством еды, чтобы спасти их от голодной смерти. Ведь крестьян было так много! Они стояли или даже лежали вдоль улиц, на базарах, вокзалах, под заборами, в канавах. Они стали настолько обычным явлением в городской жизни, что горожане уже проходили мимо, не обращая внимания на мольбу и просьбы. Таким образом, после всех бесплодных попыток сельских жителей ожидала неизбежная смерть. Мёртвые могли пролежать на улице несколько дней, словно это были не люди, а всего лишь дрова.


Я вышел в коридор и стал смотреть в окно. Поезд монотонно постукивал по рельсам. Мимо проносились заснеженные поля, деревья и телеграфные столбы. Но даже эта, казалось бы, мирная картина была нарушена: вдоль железнодорожного полотна стояли, сидели и лежали группами и поодиночке голодающие люди. Они преодолели длинный путь до железной дороги, надеясь на чудо, может быть, кто-нибудь из проходящего мимо поезда выбросит им кусочек хлеба. Я не мог слышать голосов, но видел их протянутые руки. Некоторые держали на руках детей. Они поднимали вверх, чтобы пассажиры могли видеть их истощённые маленькие тела, как если бы они кричали: «Пожалуйста, крошку хлеба! Не для меня, для моего ребёнка!».


Мы нашли входную дверь в хату Соломии распахнутой, но порог был весь занесён снегом, и, оказалось, трудно пробраться внутрь. Когда мы добрались до комнаты, перед нами предстала страшная картина: Соломия повесилась. На ней было надето национальное украинское платье, а на груди висел большой крест. Ясно, что она подготовилась к самоубийству. Её волосы были тщательно уложены, и вдоль плеч свисали две косы. Испуганные, мы побежали за мамой. Вместе мы вынули окоченевшее тело из петли, положили на скамейку и накрыли домотканым покрывалом. Только тогда мы заметили мёртвое тело её маленькой дочки. Девочка лежала в деревянном корытце в углу под иконами, чистенькая, одетая в своё лучшее платьице. Маленькие ручки были перекрещены на груди.
На столе лежала записка:

Дорогие соседи.
Пожалуйста, похороните нас по-христиански. Я должна вас оставить, дорогие мои соседи. У меня нет больше сил. В доме не осталось ничего из еды. Не за чем жить без моей доченьки, умершей от голода, и без моего мужа. Если вам придётся увидеть Димитро, расскажите ему о нас. Он поймёт и простит меня. Пожалуйста, скажите ему, что я умерла спокойно, с мыслями о нём и о нашей дорогой доченьке.
Я люблю всех вас, мои дороги соседи. И от всего сердца желаю вам пережить весь этот ужас. Простите меня за беспокойство. Благодарю вас за всё, что вы для меня сделали.
Соломия.


Многие из обречённых пытались спасти свою жизнь, направляясь к железнодорожным станциям и поездам. Имеющие хоть какую-нибудь ценность, надеялись найти покупателя среди проезжающих. Другие приходили с пустыми руками только для того, чтобы вымолить себе кусок хлеба или остатки какой-либо еды. Но были ещё и такие отчаянные головы, которые намеревались уехать в далёкие города, особенно в Россию, где не было такого голода. Однако такое мероприятие оказывалось очень трудным и рискованным. Железнодорожные билеты продавались только тем, кто имел письменное разрешение из колхоза. В нём указывалось, что его владельцу разрешалось проехать до конкретного населённого пункта. Представители ГПУ и милиция постоянно проверяли документы у проезжающих. Даже те, кто возвращался из России на Украину с легальными документами, подвергались обыску. Любые продукты, найденные в их багаже, отбирались.
К этому времени наше село находилось в полном разорении. Бедность стала обычным явлением. Это правда, что мы никогда и не были богатыми, но в экономическом плане мы всегда полностью сами себя обеспечивали и никогда так долго не голодали. Дойдя до последней стадии истощения, мы теперь встречали весну 1932 года с большой тревогой, потому что уже не надеялись на помощь. Голодная смерть стала ежедневным явлением. Всё время на сельском кладбище кого-нибудь хоронили. Можно было увидеть необычную похоронную процессию: дети толкали самодельную повозку с телами своих родителей или родители везли тела своих умерших детей. Гробов не было, отпевания не проводилось. Тела умерших от голода просто закапывались в общей большой могиле, прямо одно над другим, и всё. Запрещалось рыть индивидуальные могилы, даже если кто-то ещё имел силы копать. Это странное распоряжение исходило от товарища Тысячника, который, как то высказался, что: «Общая могила? В этом нет ничего плохого», имея в виду, что советский человек, живший и работавший в коллективе, может быть вполне похоронен и в «коллективной» могиле.


Как раз в то время, в конце декабря 1932 года, правительство ввело по всей стране паспортную систему для того, чтобы голодающие крестьяне не могли уйти из села в город. Это значило, что каждый советский гражданин старше 16 лет, постоянно проживающий в городе, должен зарегистрироваться в милиции, чтобы получить советский паспорт.
Без паспорта человек не имел права проживать в данном городе и не мог устроиться на работу. Крестьянам паспорта не полагались. Это означало, что ему не разрешалось пребывать в городе более 24 часов без регистрации в органах милиции. Таким образом, не имея паспорта, крестьяне не могли устроиться на работу в городах, а, значит, и получать хлебные карточки.
Введение паспортной системы, как считалось, была направлена против куркулей. Советские лозунги так и гласили: «Паспортизация — смертельный удар по куркулям!». Убийственный лозунг вызывал старый вопрос: «А кто такие куркули?». Все сельские жители вступили в колхозы. К концу 1932 года в нашем силе не осталось ни одного единоличника. Могут ли колхозники считаться куркулями? Нам было трудно понять такую логику. Но теперь это для нас не имело значения.
Каждого сейчас мучили вопросы, почему на селе не осталось еды, почему нет надежды её получить, почему не оправдались наши надежды на помощь со стороны государства, почему хлебозаготовительные комиссии продолжают поиски спрятанного зерна, и почему правительство запрещает нам искать средства к существованию на стороне. Наконец, нам стало ясно: это заговор против нас, кто-то хочет извести нас целое крестьянство и конкретно крестьянство всего юга России и Украины.


Мы уже почти добрались до центра села, когда навстречу нам на полном скаку вывернула упряжка лошадей, тянувшая за собой сани. Такую роскошь могли себе позволить только представители партии и правительства. Дорога в этом месте из-за огромных сугробов по краям оказалась довольно узкой, и мы никак не могли с неё свернуть. Несущиеся лошади остановились прямо перед нами. Сначала мы услышали только поток ругательств, доносившихся из саней, потом нам приказали отойти в сторону. Пока мы пытались отодвинуться, тяжело нагруженные санки увязли в снегу. Толкая санки, мы нечаянно сдернули покрывало. «Ответственные работники» уставились на санки. Они вышли из саней, чтобы рассмотреть всё поближе.
Их было двое, и мы их видели впервые. Они были тепло одеты, хорошо упитанными и выглядели преуспевающими людьми, словно вышедшими из прежней жизни. Один из них, в меховой шубе, вышел вперёд и потребовал объяснить, что мы везём.
— Вы же сами видите! — ответил я, указывая на трупы.
Второй рассматривал нас с любопытством.
— Кто они, и как они умерли? — продолжал свой допрос мужчина в меховой шубе.
Что за неуместный и возмутительный вопрос! Я спокойно пояснил, что это тела наших умерших соседей. Затем, вместо того, чтобы объяснять причину их смерти, я рукой указал на трупы, которые легко можно было заметить вдоль дороги, и добавил, что в домах тоже много умиравших и уже умерших людей. Мой ответ разозлил его, и он, приблизившись к нам, сердито спросил, кто мы такие.
— Ты что, хочешь сказать, что всё население этого села вымерло? — продолжал он, повысив голос.
Затем, ругаясь и осыпая нас проклятиями, он достал из кармана записную книжку и записал наши имена.
Другой мужчина молча наблюдал за происходящим. После того, как мужчина, укутанный в меховую шубу, положил обратно в карман свою записную книжку, они оба вернулись к саням и двинулись в путь. Нам стоило большого труда вытащить застрявшие санки из глубокого снега.
Наконец, мы дошли до кладбища. К этому времени мы совершенно выбились из сил и окончательно продрогли. На кладбище мы увидели десятки трупов. Они лежали, разбросанные по обеим сторонам от дороги. Некоторые были нагромождены кучами: очевидно, члены одной семьи или соседи. Другие валялись вокруг, как придётся.
На кладбище стояла гнетущая тишина. Вокруг не оказалось ни одной живой души. Никто не хоронил останки этих несчастных.
В те трагические дни «должным образом» похоронить, означало всего лишь свалить тела умерших в общую могилу или в одну из открытых могил, оставленных осквернителями в поисках золота. Даже сильному и здоровому могильщику было бы трудно выкопать яму в промёрзшей и покрытой толстым слоем снега земле. Для обычного жителя села, ослабленного голодом, такая задача была вообще неосуществима. Поэтому мы переложили тела наших умерших друзей в открытую могилу, наполовину заполненной снегом, и сверху тоже насыпали снега. После этого мы заторопились домой.
По дороге обратно мы встретили мужчину, жившего неподалёку от нас, тоже шедшего к дому. В компании шагать было приятнее. Он рассказал нам, что ходил в контору и сообщил властям о большом количестве людей, умерших от голода, чьи тела оставались и в домах и на улице. Его очень расстроило, что эта информация не произвела никакого впечатления на работников сельсовета, и никто даже не хотел ему верить. Председатель сельсовета зашёл так далеко, что запретил произносить слово «голод» и обвинил этого крестьянина в искажении фактов. У председателя было своё понимание происходившего. Он признал, что имели место несколько случаев смерти, но эта участь постигла только лентяев и идеалистов, не желавших трудиться в колхозе, или «врагов народа», которых всё равно должны быть «ликвидированы». Наш спутник понял, что добиться ему ничего не удастся. Представители власти явно не хотели что-либо объяснять или спорить. Поэтому ему ничего не оставалось, как покинуть сельсовет, в котором заседали эти раздражённые чиновники.
Мы в свою очередь поведали ему о событиях в нашей округе, и что мы возвращаемся с кладбища, где только что похоронили детей наших несчастных соседей. Ещё мы рассказали о столкновении с двумя незнакомцами на пути к кладбищу. От него мы узнали, кем были эти люди. Тот, в меховой шубе, наш новый председатель сельсовета. Его утвердили на эту должность в райкоме, и он только недавно прибыл в село. Другой мужчина оказался журналистом, присланным к нам одной из столичных газет, чтобы написать статью об успехах коллективизации и выполнении плана по сдаче хлеба государству.



Читать полностью


Мирон Долот. Голодомор.

Фуражка чекиста. Их потомки среди нас.



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх