,


Наш опрос
Нравиться ли вам рубрика "Этот день год назад"?
Да, продолжайте в том же духе.
Нет, мне это надоело.
Мне пофиг.


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Верность Отчизне
0
Отец полка
Наш любимый командир, Игнатий Солдатенко, которого мы между собой звали батей, — человек отважный, искренний, душевный, требовательный к себе и другим — отличался скромностью, которая вообще свойственна людям высоких моральных качеств. На его груди — два ордена Красного Знамени, скрепленные вместе.

Как сейчас, вижу его лицо: оно все в неровных рубцах, нет их только вокруг живых, ясных глаз. Очевидно, защитные [146] очки спасли глаза, когда он горел. Следы тяжелых ожогов видны и на руках.

О себе он говорил редко и скупо. Зато любил рассказывать о подвигах других и часто повторял:

— У меня большие счеты с фашистами.

Мы знали, что наш командир — член Коммунистической партии с 1937 года; закончил школу военных летчиков в 1933 году, Военно-Воздушную академию перед войной.

Это был настоящий командир — учитель, наставник, воспитатель. Он был беспощаден к нерадивым, к нарушителям дисциплины, зато готов был помочь делом и словом каждому, кто работал добросовестно. И за это мы платили своему командиру преданностью, любовью и глубоким уважением.

Нам хотелось знать о нем больше, и однажды мы попросили замполита рассказать о нашем командире, о том, за какие подвиги он получил два ордена Боевого Красного Знамени. Вот что мы узнали.

Майор Солдатенко в 1936 году добровольцем отправился в Испанию. Однажды, когда он возвращался с боевого задания, его атаковали истребители над территорией, занятой фашистами. Командир искусно маневрировал, отстреливался, но врагу удалось поджечь его самолет. Солдатенко решил дотянуть до расположения республиканских войск. На летчике горел комбинезон, боль от ожогов усиливалась. Он ясно видел: еще немного, и его охватит пламя. Но полет продолжал.

Внизу показалась река. Солдатенко чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Собрал последние силы и посадил горящий самолет на воду у самого берега. Он выбрался из кабины и с головой погрузился в воду. У него мелькнула мысль: «А стоит ли вылезать из воды? Все равно: если здесь фашисты, гибели не избежать». Но все же он решил осмотреться. Высунул голову и сразу же услышал детские голоса, радостные возгласы: «Салют, камараде!» Он находился на республиканской земле.

Солдатенко еле выбрался на берег. Упал, потеряв сознание. Очнулся он от острой боли во всем теле. Над ним наклонился врач в белом халате. Где же он? В госпитале? Нет, в доме у друзей-испанцев. Сколько же он лежал без сознания? Сутки. Испанцы окружили его трогательной заботой. Около [147] него беспрестанно дежурили. Дети приносили ему цветы. Навестить советского летчика приходили издалека.

Кожа на лице и руках Солдатенко обгорела. Он не мог ни есть, ни пить. Обожженные губы срослись. Врачу пришлось их разрезать. Срослись и обожженные пальцы рук, обширные ожоги покрывали все тело. Пролежал он у своих друзей несколько недель, пока не окреп. И наконец, его переправили в Москву, где лечили много месяцев.

Михаил Иванович Калинин вручил ему сразу два ордена Боевого Красного Знамени и сам прикрепил к его кителю.

Руки у нашего командира были забинтованы, и он сказал товарищу Калинину:

«Не могу пожать вам руку, зато могу заверить, что снова войду в строй и буду служить в авиации до конца своих дней».

Свое слово майор Солдатенко сдержал. До войны он служил в части, был командиром — обучал и воспитывал молодых летчиков. Мы узнали, что он был делегатом XVIII съезда партии. С первого дня войны командует полком и доблестно воюет, показывая пример храбрости, мужества, летного мастерства.

Короткий рассказ о подвигах майора Солдатенко произвел на нас огромное впечатление.

— Вот какой у нас командир, — говорили мы с гордостью, — воевал в Испании с фашистами, был делегатом съезда!

С того дня мы стали еще больше уважать его, еще старательнее, ревностнее выполнять все его указания.

С нескрываемым волнением слушал наш командир сообщения о боевых действиях на берегах Волги.

И вот однажды — это было 19 ноября 1942 года — свершилось то, чего все мы так ждали. Наши войска в районе Сталинграда перешли в наступление. О наступлении сообщалось «В последний час» — так с ноября 1941 года назывались внеочередные радиопередачи.

Позже узнаем, что войска трех фронтов прорвали оборону противника и окружили трехсоттысячную армию. Немецкое командование тщетно пытается помочь группировке выйти из окружения. Наша авиация уничтожает транспортные и бомбардировочные самолеты противника. Фашистский воздушный флот теряет отборные кадры. [148]

Мы столпились у карты. Майор Солдатенко с горящими глазами сам передвигал флажки на карте, глядя на места, где еще недавно воевал полк.

Старший инженер
Нам предстояло в наикратчайший срок изучить, а затем отлично освоить новые самолеты. Погрузились мы в занятия с головой.

Крепкая дружба завязалась у нас с техниками и механиками самолетов. В газетах их называли неутомимыми тружениками. Так оно и было. Мы изучали материальную часть по «живым» самолетам, и техники, не жалея сил, старались сделать все, чтобы мы как можно лучше знали самолет — одноместный истребитель «ЛА-5» конструкции Героя Социалистического Труда Семена Алексеевича Лавочкина.

С механиком самолета, комсомольцем сержантом Виктором Ивановым, я очень подружился. Помогая ему готовить материальную часть, я как бы входил в его роль и благодаря этому еще глубже изучал самолет.

Много с нами занимался старший инженер полка коммунист Фрайнт — опытный, знающий специалист, настоящий энтузиаст своего дела. В полку он с первого дня войны. Умело и грамотно руководил инженерно-авиационной службой. Материальную часть самолета и мотора, эксплуатацию самолета знал отлично. В боевой обстановке он так умел наладить работу, что самолеты никогда не подводили летчиков в воздухе. Имел правительственные награды.

— Летно-тактические данные «ЛА-5» лучше, чем данные «фокке-вульфов», «мессершмиттов» и всех немецких истребителей. А чтобы из него все выжать, надо хорошо его знать. Надо умело его эксплуатировать и на земле и в воздухе, — повторял он, — чтобы в бою чувствовать дыхание самолета и по кабине не шарить.

Он сам все показывал, объяснял нам — настойчиво, терпеливо, никогда не раздражаясь. Говорил спокойно, и только легкое подергивание головы — нервный тик — выдавало его волнение или недовольство.

— Душа человек наш инженер, — с восхищением говорил Габуния. [149]

— Оседлайте технику, — любил повторять старший инженер, — и она покажет чудеса.

А после занятий нередко напоминал нам:

— Не забудьте: «ЛА-5» сложнее, чем «И-16», и требует еще более тщательного изучения. Если что непонятно — обращайтесь ко мне. Днем и ночью обращайтесь. Всегда помогу.

В конце декабря мы собрались у самолетов — сдавали зачеты по материальной части. Инженер полка со всей строгостью проверял наши знания и остался доволен: мы так упорно и старательно готовились, что почти все летчики сдали зачеты на «отлично». Теперь нам предстояло закрепить свои знания в учебных полетах.

На ивановском аэродроме
Мы с нетерпением ждали, что вот-вот на аэродроме приземлятся самолеты для нашего полка. Но их все не было. И мы заметили, что наш командир чем-то озабочен и даже встревожен.

Оказалось, получен приказ о нашем перебазировании в Иваново, где нам, как говорили, снова предстоит переучиваться. Командир стремился на фронт, и, разумеется, такое промедление его до крайности огорчало. Нас также: неужели не придется воевать на «ЛА-5», материальную часть которых мы так тщательно изучили?

Несколько дней командир провел в хлопотах. И наконец радостная весть! В Иванове мы получим «Лавочкиных». Командир успокоился, а мы все теперь уже радовались, что поедем в Иваново и оттуда вылетим на фронт на наших самолетах.

И вот мы в Иванове. Узнаем, что здесь переучиваются на «ЯКах» французские летчики эскадрильи «Нормандия» под командованием Жана-Луи Тюляна.

Четырнадцать отважных французских летчиков и пятьдесят восемь механиков прилетели из Алжира через Иран к нам в страну, чтобы сражаться с нашим общим врагом — немецкими фашистами. Летчикам было разрешено выбрать любые самолеты. Они выбрали самолеты советского производства. И, стремясь скорее попасть на фронт, усиленно тренировались. Мы следили за их полетами и говорили: [150]

— Молодцы! Летают отлично. Может, рядом будем прикрывать наши наземные войска, бить воздушного врага.

Возможно, что потом мы и встречались в воздухе, когда вели бои с фашистами на Воронежском фронте.

На аэродроме мы не отходили от «Лавочкиных». Мощные тупоносые машины стояли в ряд. Все они на вид одинаковы, но у каждой свои особенности, неуловимые с первого взгляда.

Мне очень нравились новые самолеты — я не мог на них наглядеться.

Мои учителя и наставники воспитали во мне чувство глубокого уважения к машине, и я привык относиться к самолету, как к живому существу, — мне казалось, будто он всем своим видом говорит: «Изучишь меня — буду служить тебе. Станешь относиться небрежно — накажу». Я всегда помнил о том, сколько мысли и труда вложили в него конструкторы, инженеры, техники, рабочие, особенно сейчас, в дни войны. И тщательно готовился к полетам.

Сначала командир и замполит выполнили показные полеты. Как послушны были грозные боевые машины в умелых руках! И это придало нам уверенность в своих силах.

Затем нас построили, и командир части сказал:

— Самолетов с двойным управлением у нас нет. А время не ждет. Поэтому сегодня вы начнете выполнять полеты самостоятельно. Вам доверяются самолеты, на которых вы будете воевать. Со всей строгостью отнеситесь к сегодняшним полетам. Главное, спокойно и уверенно выполняйте каждый элемент полета. Особое внимание обращайте на посадку — тут уж мешкать нельзя. По радио вам будет подсказано, что возможно. И помните: не теряться ни при каких обстоятельствах! Уверен, вы с честью выполните задачу.

Командир доверял нам, он был в нас уверен, хоть и волновался. Мы понимали, что Солдатенко подошел не по-казенному к сложному делу, за которое отвечал головой. И стали уважать его еще больше. А он поистине с отеческой заботой отнесся к нам: считал своим долгом проводить и встретить каждого. Влезал на плоскость самолета и напутствовал летчика, сидевшего в кабине:

— Не волнуйся: все будет в порядке.

Командир радовался удачному вылету и, когда летчик приземлялся, бежал встречать его.

Он именно бегал, чтобы всюду успеть. И успевал. [151]

Вот и моя очередь. Подхожу к самолету и приветствую его по всем правилам, как командира. Делаю это вполне серьезно. Но вдруг мне пришло в голову, что товарищи смеются, видя, как я здороваюсь с машиной. Оглянулся: нет, все стоят у своих самолетов, поглощены мыслями о предстоящем вылете.

Не успел я после первого полета вылезти из машины, как командир подбежал ко мне, пожал руку:

— С успешным вылетом, товарищ старший сержант. Очень рад за вас. Пока все идет хорошо, — уже на ходу добавил он и побежал к самолету, в котором сидел Амелин.

В тот памятный для меня день, о котором я сейчас расскажу, я еще сильнее почувствовал его заботу.

Мне предстояло сделать последний тренировочный полет. Перед вылетом пробую мотор: показалось, что он не развивает полных оборотов. Подзываю механика. Он встревожился:

— Непременно надо выяснить, в чем дело.

Подошел командир эскадрильи и недовольно сказал:

— Товарищ старший сержант, что вы тут газуете, что медлите? Ведь вам приказано сделать два полета. Вылетайте немедленно.

И я из ложного стыда, чтобы никто не подумал, будто я чего-то боюсь, вырулил на старт.

Даю газ и взлетаю. Внимательно прислушиваюсь к работе мотора. На высоте пятьдесят метров я почувствовал, что с мотором действительно происходит что-то неладное. Тяга начала падать. Самолет терял скорость. Как бы не свалиться на крыло — это гибель. Медлить нельзя. Энергично отдаю ручку от себя и перевожу самолет в планирование.

Впереди — лес, в стороне — поле. Успею ли развернуться на такой малой высоте, отвернуть от леса? Только не мешкать! Не терять ни секунды! Промедление смерти подобно.

Быстро разворачиваю самолет. Стремительно набегает земля. Толчок: самолет прополз на животе по полю и остановился. «Жив», — думаю. Но толчок был основательный, и я сильно стукнулся головой. Однако боли не почувствовал. Выскочил из самолета и обежал его вокруг — осмотрел, все ли в порядке. Почему-то снова влез в кабину и только тут почувствовал острую головную боль. Глаза у меня сами собой закрылись, а когда я открыл их, увидел Солдатенко, Гавриша, [152] побледневшее, взволнованное лицо Габунии, услышал его голос:

— Жив, Вано! Жив!

Командир спрашивал, что у меня болит, говорил со мной заботливо, мягко. И я приободрился, хотя мучила мысль: а вдруг я виновник аварии и меня не отправят на фронт?

Товарищи и санитары бережно вынесли меня из кабины, положили в машину и отвезли в санчасть.

Потом друзья, навещавшие меня, рассказали: когда мотор был вскрыт, выяснилось, что обороты упали, так как вышел из строя один из агрегатов.

Недаром наш командир обращал такое внимание на быстроту действий в воздухе! Только благодаря этой быстроте я избежал катастрофы.

Я успокоился, но у меня вдруг поднялась температура. И я снова приуныл, вообразив, что надолго выбыл из строя. Я неподвижно лежал со льдом на голове в самом мрачном настроении, как вдруг увидел Солдатенко. Командир пришел навестить меня. Никогда не забуду, как тревожно, напомнив мне отца, смотрел он на меня, как поправлял лед на моей голове. На прощание сказал:

— Поправишься быстро, не унывай! Ведь ты крепкий. На фронт без тебя улететь не успеем.

Его приход словно оказал целебное действие: я почувствовал прилив сил, уверенность, что скоро выздоровлю. И в самом деле, спустя несколько дней снова стал летать.

Самолеты имени Валерия Чкалова
Шел февраль 1943 года, а мы еще тренировались, заканчивая программу переучивания. Вечерами, как всегда прослушав сообщения Совинформбюро, горячо обсуждали события на фронтах и в тылу.

2 февраля победой наших войск закончилась историческая Сталинградская битва. Войска Воронежского, Северо-Кавказского, Южного и Юго-Западного фронтов с боями освобождали города Курск, Краснодар, Ростов-на-Дону, Ворошиловград и множество населенных пунктов. Мы спешили передвигать флажки на картах, висевших в Ленинской комнате и в казарме. [153]

И, какой же праздник был для Лени, Петро и меня 10 февраля, когда радио сообщило, что освобожден Чугуев! Я уже с нетерпением ждал, что вот-вот будут освобождены родные места. Даже заранее послал письмо отцу.

— Пожалуй, не успеем угнаться за нашими войсками, — повторяли ребята.

Нам все чаще говорили, что скоро вылет на фронт. Однако самолетов, на которых мы тренировались, было недостаточно. И это нас беспокоило.

— Не волнуйтесь, скоро прибудут новенькие, прямо с завода. На них-то мы и полетим воевать, — однажды сказал старший инженер полка.

А через несколько дней морозным утром в небе появились «Лавочкины». Уж не к нам ли? Так и есть: начали приземляться. Вот новенькие «ЛА-5» уже стоят стройным рядом, поблескивая на солнце. Воздух наполнился запахом свежей краски. Читаем надпись на бортах самолетов: «Имени Валерия Чкалова».

— А для кого они предназначены? — спросил кто-то одного из летчиков, пригнавших самолеты.

К нашей неописуемой радости, последовал ответ:

— Да для полка майора Солдатенко!

Нам даже не верилось, что это наши самолеты.

Немного погодя нас собрал командир.

— Эти самолеты построены на сбережения земляков великого летчика нашего времени Валерия Павловича Чкалова. Это дар трудового народа... Земляки Чкалова прислали нам наказ: быть такими же бесстрашными, каким был он. Вот какие самолеты нам доверены! И наш долг отлично овладеть ими, добиться слетанности боевых пар и эскадрилий.

За каждым летчиком закреплена машина. Мне достается пятибачный «ЛА-5» № 75. У всех ребят трехбачные машины — они легче и более маневренны. А пятибачный тяжеловат. Досадно. Командиру эскадрильи мое настроение не нравится, хотя он отлично понимает, в чем тут дело. У него свои педагогические приемы, и он отчитывает меня:

— Вы, я вижу, товарищ старший сержант, уже считаете себя таким испытанным летчиком, что только на сверхскоростных машинах летать хотите? — И добавляет уже не так строго: — Ничего, ничего! Ты сильный, тебе на нем и летать.

Разговор окончен. Габуния утешает меня: [154]

— Не беспокойся, Вано, я тебя в бою не брошу. Ребята добродушно посмеиваются:

— Зато в полете бензин у тебя занимать будем... Да ты не расстраивайся — сменят тебе машину!

Я и сам думаю, что сменят, но все же огорчен.

Еще несколько дней спустя командир части снова собрал нас и сообщил, что мы должны готовиться к вылету, — направляемся на Юго-Западный фронт, в Миллерово, 17 января освобожденное от врага. Нам предстоит участвовать в освобождении Донбасса.

Затем штурман полка майор Подорожный сказал:

— Времени терять нельзя. Давайте изучим карту района: нам сразу придется вступить в бой. Зная местность, на ориентировку меньше отвлекаешь внимание.

И мы стали усердно изучать карту района, линию наибольшего продвижения наших войск. Наш молодой штурман прошел теоретическую подготовку в академии, был хорошим летчиком. Мы внимательно слушали его указания.

Вьюга мешает нашему вылету. По нескольку раз в день справляемся о прогнозе погоды. Техники прогревают моторы, чтобы мы могли подняться в любую минуту. Но погода привязала нас к земле.



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх