,


Наш опрос
Хотели бы вы жить в Новороссии (ДНР, ЛНР)?
Конечно хотел бы
Боже упаси
Мне все равно где жить


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Верность Отчизне
0
«Живые» самолеты
Приближались экзамены по теории авиации и авиатехнике. После экзаменов самое интересное — выезд на аэродром. Нас разделили на летные группы. В нашей, четвертой, двенадцать учлетов. На каждую группу будет выделен самолет, во главе каждой будет инструктор, который должен научить нас летать. Мы уже знали, что от инструктора во многом зависит будущее учлета, его «почерк» в воздухе.

Во время подготовки к экзаменам к нам иногда заходили летчики-инструкторы. Их интересовали наши знания. Но инструктора нашей группы, Александра Семеновича Калькова, мы еще не видели: он в отпуске. Ждем его со дня на день. Нам уже известно, что коммунист Кальков — прежде модельщик киевского завода «Ленинская кузница» — в авиации с 1933 года, был военным летчиком, отлично владеет техникой пилотирования. Говорили, что он хороший методист, один из лучших инструкторов: умелый, опытный, требовательный, даже придирчивый — спуску не даст; человек он прямой — о недостатках скажет резко, без обиняков.

И вот однажды, когда мы готовились к экзамену по знанию мотора, в аудиторию вошел высокий, широкоплечий человек в реглане, в летных кожаных рукавицах с отворотами. Мы переглянулись и встали. На вид ему лет за тридцать. Походка чуть вразвалку. Подстрижен бобриком, нос орлиный с горбинкой, взгляд испытующий. Мне показалось, что у него уж очень строгое лицо. Это и был инструктор Кальков. Поздравив нас с окончанием теоретических занятий, он пробасил:

— Хорошо сдать экзамены — теперь для вас главное. Но помните, о каждом из вас будут судить по полетам. Предупреждаю: я требую бережного отношения к самолету, исполнительности, внимания и аккуратности.

С того дня Кальков стал часто заходить в аудиторию: с каждым беседовал отдельно, наблюдал за нами, словно изучал. [74]

...В середине апреля мы сдали все экзамены. Наша группа — на «отлично». Впервые выезжаем на аэродром.

Наконец-то мы увидим «живой» самолет!

Мы думали, что сразу начнем летать, но оказалось, сначала надо пройти наземную подготовку, научиться на земле обращаться с самолетом, правильно подходить к нему, садиться. Долго придется отрабатывать последовательность и четкость движений, распределение внимания. Надо уметь заправлять машину, помогать технику подготавливать ее.

Едем на грузовике — аэродром находится на окраине города среди полей. Староста нашей летной группы Кохан запевает, а мы подхватываем свою любимую песню:

Там, где пехота не пройдет, Где бронепоезд не промчится, Тяжелый танк не проползет, Там пролетит стальная птица...

С песней незаметно подъезжаем к аэродрому. Выстраиваемся на линейке по группам. С нами здороваются комиссар, инструкторы. Начальник аэроклуба Виноградов, поздравив нас с выходом на аэродром, говорит:

— Самолеты, на которых вы будете летать, всю зиму простояли на хранении в ангаре. Поэтому каждая летная группа под руководством техника должна тщательно осмотреть свой самолет и привести его в порядок.

Строем идем к ангару. Кальков знакомит нас с худощавым человеком в замасленном комбинезоне:

— Это товарищ Образцов — техник самолета нашей группы. У Виталия Образцова большой стаж работы. Он научит вас любить, уважать самолет. Научит бережно ухаживать за ним, чистить и драить его. Вы должны безукоризненно знать технику — каждый винтик, каждый болт, каждую гайку. Самый незначительный дефект может привести в воздухе к тяжелому летному происшествию. И ваша задача: тщательно готовить самолет и на земле обнаруживать любую неполадку — вам летать на нем.

По приказу инструктора открываем дверь ангара. В тени видны контуры самолетов. Вот они, наши «живые» самолеты, с которыми мы пока знакомились только по учебникам и по отдельным частям!

Нас подводят к «У-2» с хвостовым номером «4».

Осторожно притрагиваюсь к плоскости. Немного разочарован: самолет не такой массивный, как я представлял себе. Очевидно, у всех ребят такое же впечатление от первого знакомства с машиной. На лицах недоумение. Только круглая физиономия Петракова сияет:

— Смотрите, ребята, он дышит! Да он живой!..

— А в воздухе он не развалится, как вы думаете? — спрашивает кто-то.

— Глупости городишь! — раздается сердитый голос нашего техника. И, добавив несколько нелестных эпитетов, он торопит нас: — А ну-ка, за дело!

Тут я должен сделать небольшое отступление, сказать несколько слов об «У-2» — превосходных самолетах, созданных конструктором Поликарповым. Наша промышленность стала выпускать их еще в 1928 году. Они находили широкое применение в народном хозяйстве. В аэроклубах на них учились летать до пятидесятых годов.

Когда началась Великая Отечественная война, мирные «У-2» стали боевыми: действовали как легкие бомбардировщики. В темноте их нащупывали немецкие прожекторы, обстреливали зенитки. Но экипажи «У-2» показали чудеса героизма и мастерства: перкалевые плоскости и отсутствие бронезащиты от вражеских снарядов и осколков не помешали. На «У-2» довелось воевать с фашистскими захватчиками и нашему инструктору Александру Калькову, получившему за отвагу правительственные награды.

В годы войны «У-2» служил и самолетом связи — он мог сесть на ограниченную площадку, и фронтовики называли его «кукурузник».

Бессмертные подвиги совершали на «У-2» целые авиаполки, в том числе прославленный женский гвардейский Краснознаменный Таманский авиаполк ночных бомбардировщиков. Многие и многие летчики, летчицы, штурманы удостоены были звания Героя Советского Союза. В 1944 году «У-2» был переименован в «ПО-2», в честь конструктора Поликарпова, о котором с благодарностью вспоминает не одно поколение летчиков, и среди них все те, кто учились на «У-2» летать. [75]

Готовимся на земле
Виталий Образцов четко подает команду: где браться за самолет, как его поднимать. Петраков и я — мы считаемся самыми сильными — поднимаем хвост нашего «У-2» на плечи и осторожно выкатываем на красную черту — место подготовки машины к полету. Там, по порядку летных групп, крыло к крылу выстраиваются самолеты.

— Первое наше дело — удалить зимнюю смазку, — говорит техник, — обмыть самолет. А потом я покажу вам, как его готовить к полету.

Он дает задание каждому.

— Двое, — он показал на Петракова и меня, — принесут воду. Вон там, у ангара, ведра, тряпки, мочало. Берите тряпки и начинайте обтирать фюзеляж. Смотрите поаккуратней!

Мы принесли воду и начали старательно и осторожно обтирать и обмывать самолет.

Техник делает главные работы на моторе, но нас из виду не выпускает.

— Хвалить сразу не положено, но видно, в вашей группе сачков нет! — замечает он.

— А что такое сачки? — спрашивает вполголоса Петраков.

— А это такой авиационный термин, — отвечает техник, добродушно посмеиваясь. — Сачком называется человек, увиливающий от работы. Понятно? Кстати, сбегай-ка в каптерку, принеси ведро компрессии.

Мы переглянулись: поняли, что техник хочет подшутить над нами, а заодно проверить наши знания. Ведь мы отлично знали, что компрессия — это сжатие газовой смеси в цилиндре мотора. Но Петраков, не раздумывая, схватил ведро и помчался в каптерку: приказания мы обязаны выполнять немедленно и бегом.

Вернулся Петраков быстро:

— Товарищ техник, каптерщик меня на смех поднял. Я-то ведь знал, только думал... Техник расхохотался:

— Знал, а побежал! Все вы, новички, такие! Учить вас надо!

Мы добросовестно, не покладая рук работали до темноты. Открыв капот, проверяли мотор, просматривали узлы крепления, [77] систему бензопроводки, маслопроводки. На земле мы изучали эксплуатацию самолета в воздухе. Техник часто повторял: «В полете вы должны чувствовать дыхание машины».

Так, приобретая практические знания на земле, мы закрепляли знания теоретические.

Самолет требует бережного отношения к себе и приучает к дисциплине. Даже Петраков подтянулся. Но во время наземной подготовки сказались пробелы в его теоретических знаниях. Он допускал много ошибок. Ему чаще, чем другим, доставалось от инструктора и техника. Мы всей группой помогали Петракову, хотя, случалось, и подтрунивали над ним.

Тщательно мы отрабатывали посадку в самолет. Сначала садишься неуклюже, делаешь много лишних движений. Надо знать, куда ставить ногу, как влезать в кабину.

— Если на земле все действия отработаны отлично, то, значит, в воздухе будешь действовать хорошо. А может, и удовлетворительно, — твердил нам Кальков и, усмехнувшись, добавлял:—Действовать надо быстро и правильно. Суета недопустима. Не спеши, но поторапливайся. А поторапливаться надо: если на земле у нас простой будет, группа меньше налетает и выпуск задержится.

Во время наземной подготовки инструктор, не вылезая, сидел в передней кабине. А в задней старательно отрабатывал свои действия учлет. Инструктор частенько покрикивал, не раз приходилось повторять одно и то же действие. И все же своей очереди ждешь, бывало, с нетерпением. Вот она наступает. Подходишь за метр к кабине и по всем уставным правилам обращаешься к инструктору:

— Товарищ инструктор! Учлет Кожедуб. Разрешите садиться?

Кальков медленно повернет голову, осмотрит тебя с ног до головы и пробасит:

— Садитесь.

Привяжешься, быстро осмотришь кабину, проверишь сектора, приборы, убедишься в исправности рулей управления — на учебном самолете двойное управление.

— Товарищ инструктор, — рапортуешь снова, — учлет Кожедуб готов к полету! Разрешите выруливать?

Инструктор отвечает в рупор:

— Выруливайте.

И, сидя в неподвижном самолете, начинаешь выполнять по порядку все действия, которые выполняются при взлете, полете, посадке.

Сначала у нас в группе были отстающие, но Кальков терпеливо занимался с ними. И отстающие подтягивались. Теперь все мы шли вровень, успешно заканчивали наземную подготовку. Все наизусть выучили КУЛП — курс учебно-летной подготовки. Группы соревновались, и не только нам, но и Калькову было приятно, когда наша четвертая группа попадала на Красную доску.

Я уже чувствовал себя в самолете уверенно, привык выполнять все действия быстро, четко, по порядку, как учил инструктор. Бывало, он спросит, как поступить в полете в особых случаях — скажем, при отказе мотора или управления, и ты уже немедленно отвечаешь не словами, а действиями: все отработано как бы до автоматизма.

Приступаем к полетам
В техникуме начались экзамены. Готовился я к ним ночами. И когда ехал на аэродром, с усилием переключал внимание и перестраивал мысли: голова была полна формул и правил, не имевших ничего общего с авиацией. Учлеты заметили, что я все молчу, даже петь перестал, и спрашивают:

— Что пригорюнился?

— Да у него в техникуме экзамены, — отвечает за меня Коломиец.

— Э, тогда понятно!..

Однажды инструктор подошел к нам, внимательно оглядел каждого и сказал:

— Сегодня приступаем к полетам. Вижу — рады. Но предупреждаю: легко они не даются. Начнем с ознакомительного полета в зону. Ваше дело сейчас только наблюдать и мягко держаться за управление. Управлять буду я, а вы — знакомиться с поведением самолета в воздухе. В наше время, бывало, инструкторы внезапно делали фигуры пилотажа, не предупреждая курсанта. И если ученик явно струсит и растеряется... — Кальков помолчал и, усмехаясь, посмотрел на меня — инструктор прекращает полет, высаживает учлета, с аэродрома прогоняет. Авиация любит смелых — трусы ей не нужны.Ну а теперь мы предупреждаем о каждой фигуре. Первым полетит со мной учлет Кожедуб,- неожиданно закончил он.

Сажусь в машину. Делаю все по порядку, как положено. Только бы не допустить оплошности, только бы инструктор не отстранил от полета. Знаю, будет следить за каждым моим действием, даже за выражением моего лица: в его кабине есть зеркало.

Кальков вырулил на старт. Осмотрелся, поднял левую руку В ответ стартер махнул флажком — взлет разрешен. Мою руку тянет вперед — это инструктор дал сектор газа, увеличивая обороты мотора. Кабина задрожала.

Машина тронулась, начался разбег. Ручка пошла от меня. Я невольно глянул в кабину, что не полагается, но сейчас же перевел взгляд на капот самолета. Нос опускался, мы уже неслись по полю. Земля быстро набегала — казалось, мы вот-вот перевернемся. Не почувствовал, как мы от нее оторвались. Да мы уже в воздухе!

Вдруг слышу голос Калькова. Он говорит в переговорную трубку:

— Внимание рассеиваете. И суетитесь. Спокойствие нужно.

Перевожу взгляд на капот. Стараюсь запомнить положение самолета при наборе высоты.

Снова раздается голос Калькова. Я даже вздрогнул: неужели опять что-нибудь не так? Он и это подметил:

— Ты слишком напряжен. Посмотри вокруг — красота какая! Да и ориентиры запоминай.

Ориентироваться трудно. Вон, кажется, техникум. Зеленые пятна — это сады, и среди них блестящая полоска — река Шостка. Все словно масляными красками написано.

Поднимаемся все выше. Вихревые потоки, врываясь с боков в кабину, бьют в щеки. Становится свежо. Смотрю на приборы: стрелка высотомера уже подобралась к 1500 метрам — высоковато для первого раза по тем временам. Открылся неоглядный простор. Внизу что-то засинело: да это озеро Вспольное. Отличный ориентир! В прозрачной дымке виднеется Ображеевка. Вот бы покружиться над домом!

Снова слышу голос Калькова:

— Куда загляделись?

Быстро перевожу взгляд на приборы.

— Мы в зоне, — замечает инструктор. — Аэродром видите? Киваю в ответ.

— Ну держитесь! Делаем срыв в штопор.

Он убирает сектор газа полностью на себя. Самолет без шума как бы повисает в воздухе, слышится только легкое дребезжание. И вдруг начинает валиться на крыло, опуская нос. Сердце у меня замирает, дыхание перехватывает.

Земля перед глазами завертелась. По теории знаю, что такое штопор, но мне кажется, что инструктор не выведет машину из такого положения. Становится страшно.

Но вот самолет прекратил вращение. Инструктор увеличивает обороты и уверенно выводит самолет в горизонтальное положение. Уследить за его действиями я не успеваю. Он спрашивает громко, уже не в трубку:

— Испугались?

— Да нет, — отвечаю, а сам думаю: «Хоть бы он не торопился со следующей фигурой, дал бы опомниться».

Но тут он снова начал убирать сектор газа, удерживая самолет в горизонтальном положении, и терять скорость. Вот он вводит самолет в правый штопор. Снова несемся вниз. Но теперь я стал посмелее: ведь один раз инструктор вывел самолет, выведет и сейчас. Да и техникой полета был увлечен. Правда, многого в управлении я не понял, хоть и смотрел во все глаза. Трудно все уловить и понять с первого раза. А сам я управления не ощущал — держался за него мягко.

И вдруг самолет начал сильно задирать нос. Что инструктор теперь сделает? Он кричит в трубку:

— Выполняю петлю!

И мы уже летим вниз головой. Четко, точно выполняет петлю инструктор. Вот мы уже подходим к верхней точке. Ноги у меня дрожат, я боюсь выглянуть из кабины. Перевалившись в верхней точке, самолет начинает выходить из отвесного положения: инструктор плавно выводит его и добавляет газ. Все свои действия он сопровождает объяснениями.

А я еле перевожу дыхание — так меня прижало на выводе из пикирования.

Потом, после петли Нестерова, были глубокие виражи: когда летишь почти на боку и центробежная сила прижимает тебя к сиденью. [81]

Приуныв, я думал: «Ну нет, так пилотировать я никогда не научусь».

Пилотаж окончен. Инструктор начал снижаться в направлении аэродрома. Когда поднимались, внимание у меня было рассеяно: загляделся на Вспольное, на Ображеевку, смотрел на город, на аэродром. А сейчас я внимательно наблюдал за действиями инструктора, стараясь понять, как он управляет самолетом.

Инструктор зашел на посадку. Земля быстро набегала. И снова у меня появилось тревожное чувство: право, вот-вот врежемся! Так хотелось взять ручку на себя, чтобы уменьшить угол планирования. Но вмешиваться в действия инструктора нельзя.

Мне показалось, что у самой земли самолет поднял нос. Скорость стала гаснуть, ручка пошла к моему животу. Самолет мягко коснулся колесами и костылем земли, сел на три точки — отличная посадка! И вот он уже бежит по зеленому летному полю. Останавливается на линии предварительного старта.

К нам мчится сияющий, красный от волнения дежурный Петраков.

Вылезаю из кабины. В ушах гудит, стучит, и я как во сне.

Вот они какие, фигуры пилотажа! Петля Нестерова, штопор, который до открытия Константина Арцеулова считался бичом авиации. А как пилотирует инструктор Кальков! И научиться так пилотировать теперь моя единственная мечта.

В конце апреля учлетам выдали новенькие синие комбинезоны, и мы стали усиленно готовиться к первомайскому параду. Должны были пройти в комбинезонах, шлемах и летных очках перед трибуной.

Жаль было, что не могу так пройтись по деревне Но если б и разрешили, я и сам бы не пошел: ведь отец еще ничего не знал! Как-то я завел было с ним разговор:

— А что, тэту, если б я стал учиться летать в аэроклубе?

Отец даже привскочил, замахал руками.

Зато, надев комбинезон, шлем и очи, я отправился в общежитие [82] — показаться в летной форме приятелям. Не устоял перед искушением.

1 Мая мы строем промаршировали мимо трибуны. И, вообразив, что все уже нас считают настоящими пилотами, даже немного заважничали. Кальков, очевидно, приметил это и через несколько дней сбил с нас мальчишескую спесь, немилосердно отчитывая за каждый самый незначительный промах в управлении самолетом.

В мае стояла хорошая солнечная погода: полеты были в разгаре. В воздух поднималось по три-четыре самолета. Летали друг за другом вблизи аэродрома: тренировались в полетах по кругу — так называемых полетах «по коробочке».

Хочу быть летчиком-истребителем
Своей очереди к полетам мы ждали в нашей «комнате» на аэродроме: так называлась у нас квадратная площадка с флажками по углам, отведенная для подготовки на земле. Там мы и отдыхали, делились мечтами и планами. Кто хотел служить в гражданской авиации, кто мечтал о дальних перелетах, особенно после рекорда Владимира Коккинаки, пролетевшего 8000 километров за 22 часа 56 минут. Как и многие учлеты, я мечтал учиться в военном училище, стать воздушным бойцом.

Впрочем, мы еще сами не знали, какой род авиации нам больше нравится. И вдруг почти все захотели стать летчиками-истребителями.

А случилось это вот почему.

Однажды у нас в аэроклубе появился настоящий летчик-истребитель, младший лейтенант Бодня — на петлицах у него было по квадрату. Он оказался бывшим воспитанником нашего аэроклуба и земляком: родом был из соседней деревни — приехал домой на побывку. Мы, учлеты, глядели на него с завистью и восхищением. Он много и охотно рассказывал нам о занятиях и жизни в училище, о своих полетах на истребителе. Дружески советовал:

— Не упускайте на занятиях ни одной мелочи. В училище вам все пригодится: я не раз вспоминал там наш аэроклуб.

После разговора с младшим лейтенантом нам и захотелось стать летчиками-истребителями. [83]

Возвращаясь с аэродрома, мы только об этом и толкова ли А потом я садился за учебники и упорно готовился к экзаменам в техникуме. Твердо решил перейти на четвертый курс. Теперь-то я уже знал по своему опыту, как прав был Мацуй: когда планируешь время и упорно работаешь, всего добьешься..

Экзамены я сдал и перешел на последний курс. Начались каникулы. Студенты разъехались по домам. В общежитии начался ремонт, и мне пришлось перебраться в деревню. Вставал я раньше всех, с восходом солнца, тихонько завтракал, чтобы никого не разбудить, и уходил на аэродром. Являлся туда первым. Возился с машиной, помогал нашему технику. В день делал по четыре — шесть провозных полетов по кругу. Инструктор все больше и больше доверял мне управление самолетом. Возвращался я домой поздним вечером.

Я начал замечать, что отец испытующе поглядывает на меня. Как-то утром он пристально посмотрел мне в глаза и строго спросил:

— Где пропадаешь, сынок? Чем занят? Врать я не стал:

— Учусь летать, тэту.

Отец растерянно посмотрел на меня, а потом сердито крикнул:

— За журавлем в небе погнался, неслух? Вот к чему недавно разговор вел!

Я отмолчался, не стал переубеждать отца. К тому же спешил на аэродром. И хоть отец рассердился, разволновался, я был несказанно рад, что теперь мне уже нечего от него таиться.

Характер инструктора раскрывается
Вечерами Кальков проводил методический разбор каждого вылета. Крепко доставалось нам от грозного инструктора. На похвалу он был скуп. И все же мы его очень любили и глубоко уважали. Его указания и советы запоминались навсегда.

Во время одного из первых полетов, когда лучи заходящего солнца отражались в стеклах домов, я загляделся на землю: казалось, то тут, то там вспыхивает ослепительное пламя. [84]

Машину качнуло, и инструктор тотчас же отобрал у меня управление.

Никогда не забуду, как на разборе он сказал, обращаясь ко мне:

— В полете надо уметь все видеть одновременно, ничего не упускать, действовать последовательно, четко, быстро. В летном деле многое зависит от распределения внимания. Запомните: рассеянность недопустима!

За малейшее нарушение правил полета Кальков нас строго наказывал. Посылал «определять высоту» на крыше ангара, не позволяя снимать летное обмундирование. И на несколько дней отстранял от полетов. А это было самое тяжкое наказание.

Однажды, идя на посадку, я по невнимательности слишком низко выбрал самолет из угла планирования. Кальков снова отобрал у меня управление.

— Такие ошибки недопустимы. Пора бы научиться! Будете определять высоту на крыше ангара в летном комбинезоне.

Ребята летали, а я полдня «загорал» в обмундировании на крыше, глядя с шестиметровой высоты на круг, нарисованный на земле.

...На аэродроме произошло большое событие: на старте появились мешки с песком.

Мы уже знали, что, когда учлет летит самостоятельно, мешки кладут на место инструктора, чтобы не нарушалась центровка самолета.

— Подходит время самостоятельных полетов! Чуете, ребята? — заметил Панченко. Его перебил Петраков:

— Все равно нас заранее не предупредят, чтобы не волновались и ночь спокойно спали.

В полете я не получил ни одного замечания. После трех полетов с инструктором спросил:

— Товарищ инструктор, разрешите получить замечания?

— Так и летайте, своего не выдумывайте. Летайте, как я учил.

Вслед за мной Кальков три раза провез Кохана, старшего нашей группы. Сам вылез из самолета, но Кохана не высадил.

— Понятно, — шепнул мне Петраков, — Кохан полетит самостоятельно. [85]

С нетерпением ждем, что будет дальше. Вдруг Кальков махнул рукой. Мы притащили два мешка с песком, крепко-накрепко привязали на переднем сиденье. Инструктор проверил — прочно ли.

Ребята из других групп смотрели на нас с завистью. На старте собрались инструкторы, пришел и комиссар Кравченко.

Кальков подошел к машине и сказал Кохану:

— Помните: главное — распределять в воздухе внимание и действовать, как я учил.

Самолет начал взлетать. Инструктор с напряженным вниманием следил за ним. Очевидно, волновался не меньше нашего. Мы даже не ожидали, что Кальков будет так волноваться, выпуская в воздух своего ученика.

Самолет сделал круг над аэродромом, а затем уверенно и правильно пошел на посадку.

— Хорошо, хорошо! — закричал инструктор, приседая и энергично жестикулируя. — Так, так!

Кохан приземлился, зарулил. Инструктор подбежал к нему и жестом показал — выполнишь, мол, еще один полет. Кохан выполнил полет по кругу без прохода над аэродромом. Снова приземлился, зарулил, вылез из кабины. Он был бледен, но радостно улыбался. Доложил о полете Калькову, который стоял на плоскости и держал сектор газа.

— Поздравляю с первым самостоятельным вылетом! — сказал инструктор. — Но предупреждаю: не зазнавайтесь! Однако вы побледнели.

— Вдруг Петраков подтолкнул меня:

— Смотри-ка, мешки не вынимают...

Только он сказал это, как Кальков махнул рукой и крикнул :

— Учлет Кожедуб, ко мне!

Подхожу к самолету. Инструктор говорит кратко:

— Садитесь в кабину.

Влезаю в машину. Привязываюсь. Инструктор наклонился ко мне. Ну, думаю, сейчас отвяжут мешки, полетим вместе. А он, словно стараясь угадать мои мысли, спрашивает:

— Полетите самостоятельно?

— Полечу.

— Действуйте, как я учил. Своего не выдумывайте. Инструктор спрыгнул с крыла. Преодолев невольное волнение, осматриваюсь. Подруливаю к исполнительной линии [86] старта. Прошу разрешения взлететь. Стартер машет белым флажком, и я даю газ.

Делаю круг над аэродромом. Выполняю все по порядку, как учил инструктор. Управление кажется удивительно легким. Ровно рокочет мотор. Чувствую себя уверенно.

Захожу на посадку. Хочется сесть точно у «Т» на три точки. Но тут я перестарался: не заметил сгоряча, как высоко выровнял. Раньше времени потерял скорость, и посадка получилась «воронья» — приземлился грузно. Ругая себя, вылезаю из кабины. Сейчас попадет от инструктора. Так и есть. Он подходит ко мне и сердито говорит:

— Так моя бабка с печки плюхалась. Сколько раз вам повторять: соразмеряйте свои действия с расстоянием от; земли, не хватайте раньше времени ручку на себя! Поспешность ни к чему. Завтра ошибку исправлять будете.

Отчитав, он все-таки поздравил меня с первым вылетом.

Как-то ранним утром я полетел по маршруту. Слежу за компасом и высотомером. Курс правильный, высота семьсот метров. Сличаю карту с местностью. Все как будто в порядке. И вдруг на втором отрезке маршрута Кальков, не предупредив меня, берет управление и начинает снижаться. Недоумеваю. Мотор работает нормально. Очевидно, инструктор сейчас уберет газ и будет «давать имитацию» вынужденной посадки, чтобы определить, правильно ли я буду действовать в создавшейся обстановке.

Еще раз посмотрел вниз: под нами стадо коров. Оно только что вышло из деревни и направилось на пастбище.

Не понимаю, что собирается делать инструктор. Вот-вот врежемся! Машина проносится над самыми спинами коров и взмывает вверх. Коровы бросаются в разные стороны. Не могу опомниться от удивления: зачем понадобилось инструктору разгонять стадо?

— Понял, как летать надо? Вот она, техника пилотирования! — раздался бас Калькова. — Только сам так никогда не делай. Да и об этом помалкивай.

Мастерство инструктора меня поразило. Но я никак не мог взять в толк одно: ведь он внушает нам, что ухарство, лихачество несовместимо со званием советского летчика. А сам только что совершил ухарский поступок! Даже товарищам я ничего об этом не сказал. И все опасался, что из деревни сообщат [87] начальству о случае с коровами и на инструктора наложат взыскание. Но все сошло благополучно.

Зато другой случай заставил меня забыть обо всех моих сомнениях. Это было на следующий день. Группа быстро осмотрела и подготовила самолет, и я полетел с инструктором. Только оторвались от земли, вижу — прибор скорости не работает. Осматривая самолет, мы не заметили, что не снят чехол с трубки ПВД — приемника воздушного давления, который связан с прибором скорости. Я растерялся: как же лететь без показания скорости?

Инструктор, увидев в зеркале мое встревоженное лицо, хладнокровно сказал:

— А теряться не надо, голубчик. Скорость можно определить и по оборотам мотора. Управление беру я. И он уверенно повел самолет на посадку.

— В воздухе всякое бывает, — говорил Кальков в тот вечер — Запомните: во-первых, тщательно контролируйте машину перед вылетом, чтобы таких происшествий больше не повторялось; во-вторых, в полете сохраняйте полное спокойствие. — И добавил свое любимое: — Делайте все по порядку, не спеша, но поторапливаясь.

Вскоре началось самое интересное, но и сложное: полеты в зону. На самостоятельное выполнение фигур пилотажа отпускалось определенное время в минутах. Оставшись на земле, Кальков не сводил глаз с самолета. И мы понимали: нелегко нашему инструктору с земли наблюдать за тем, как его ученики выполняют пилотаж. И радовался он, и волновался.

Если учлет допускал ошибку, Кальков швырял летные перчатки, делал руками такое движение, будто помогал управлять самолетом, топал ногами, кричал:

— Уши развесил, уши! Да не так же, не так! Быстрее бери ручку на себя!

Такая уж у него была привычка!

Если полет был удачным, Кальков говорил с довольной усмешкой:

— Молодец! Грамотно летал!

В конце летного дня, когда наш «У-2» приземлялся в последний раз, инструктор, бывало, сядет на скамейку, облегченно вздохнет, вытрет пот со лба, вытащит портсигар и, закурив, скажет:

— Ну и достается же мне от вас! [88]

Показав себе на затылок, добавит:

— Вот где у меня все ваши фортели да крендели.

Чуть передохнув, он подробно разбирал ошибки каждого, а за грамотные действия хвалил. Но на похвалу был скуп. Когда мы стали летать лучше, он часто повторял:

— Хоть вы и сами с усами, а делайте, как я вас учу.

Да, наш инструктор не пропускал буквально ни малейшего промаха в наших действиях, указывал на каждую ошибку. Он был требователен, с ним бывало нелегко. Но мы понимали сколько сил и нервного напряжения потратил он сам, выпуская нас в воздух. Понимали, какую он несет ответственность за каждого из нас, и наше уважение к нему росло. И теперь, много лет спустя, я с глубокой благодарностью вспоминаю своего первого учителя летного дела — Александра Семеновича Калькова.



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх