,


Наш опрос
Хотели бы вы жить в Новороссии (ДНР, ЛНР)?
Конечно хотел бы
Боже упаси
Мне все равно где жить


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Кровавая гэбня. «Кулацкая операция».
  • 3 июня 2010 |
  • 01:06 |
  • Stalker |
  • Просмотров: 24259
  • |
  • Комментарии: 36
  • |
0
Кампании по истреблению как политических врагов, проводившиеся сибирскими чекистами в 1920-х и начале 1930-х гг., стали подготовкой к «Большому террору». В 1937-1938 гг. известные чекистам рецепты фальсификации социального происхождения и провокационного шантажно-пыточного следствия использовались в небывалых масштабах, обеспечив быстрое осуществление приказа НКВД СССР №00447. Проведённая по этому приказу так называемая «кулацкая операция» оказалась самой кровопролитной карательной акцией советского времени.

Решение о проведении «массовой операции» против беглых кулаков, белогвардейских заговорщиков и уголовников логично вытекало из дискуссии на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б), где местные руководители хором жаловались за рост активности «антисоветских элементов». Так, Р. И. Эйхе заявил, что среди сосланных в Сибирь «кулаков» осталась «немалая группа заядлых врагов, которые будут пытаться всеми мерами продолжать борьбу...».

На совещании руководства ГУГБ НКВД 19 марта 1937 г. Ежов заявил: «Мы громим врага, и громим крепко. Погромили троцкистов... громим эсеров, громим шпиков и немецких, и польских, и японских, но это пока что, как говорят, с наскока, это ещё не всё». Приказ Ежова №00447 от 30 июля 1937 г. о «кулацкой операции» в известной степени стал следствием не только развёртывания кампании повсеместной борьбы с врагами народа, но и «творческих поисков» энергичного начальника УНКВД ЗСК С. Н. Миронова, вступившего в карательное соревнование с коллегами из других регионов и сфабриковавшего огромный «ровсовский» заговор.

Материалы, присланные Ежову из Новосибирска и касавшиеся «заговора» РОВСа, были замечены вождём и послужили поводом для организации внесудебных органов НКВД на местах — с последующим изданием 30 июля специального приказа НКВД СССР №00447. Формально с предложением Сталину о массовой внесудебной расправе над бывшими «кулаками» в одном отдельно взятом регионе обратился первый секретарь крайкома ВКП(б) Р. И. Эйхе — и в Москве 29 июня 1937 г. начали создание троек именно с Западно-Сибирского края. Пока неизвестно, была ли это «чистая» инициатива влиятельного сибирского наместника, или же кандидату в члены Политбюро ЦК ВКП(б) Эйхе был дан соответствующий совет сверху. Скорее всего, без указаний не обошлось, ибо сразу за организацией «западно-сибирской» тройки НКВД последовало решение о распространении этого опыта на всю страну.

Не дожидаясь результатов разгрома «ровсовской» организации в Сибири, Сталин велел предпринять внесудебные чистки в отношении «кулаков» и «антисоветчиков» повсеместно. Хотя С. Н. Миронов представил подробную картину совместного заговора монархистов и эсеров, опиравшихся на крестьянскую ссылку, Сталин дал регионам упрощённую задачу. Уже три дня спустя после разрешения организовать «ровсов-скую» тройку в ЗСК, 2 июля, он написал директиву «Об антисоветских элементах», а Политбюро, подчиняясь ей, постановило распространить деятельность троек на все регионы страны и начать массовую операцию против «кулаков», уголовников и всех антисоветских элементов, обвинённых в том, что они «являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений».

К 8 июля Сталин велел начальникам управлений НКВД прислать сведения о подлежавших репрессиям по 1-й и 2-й категориям. Значительная часть региональных чекистов не справились с поручением, затянув сроки. Но Миронов успел — 8 июля он отправил шифровку в Москву, где указал, что по 110 городам и районам, а также 20 станциям края было учтено 25.960 чел., обречённых на репрессии, из которых «кулаки» составляли 57,2%. Расстрелу подлежало 6.642 «кулака» (44,7% всех «кулаков») и 4.282 уголовника (38,5 %), заключению — 8.201 «кулак» и 6.835 уголовников; Миронов указал, что в число этих «кулаков» частично вошла «низовка», подлежащая аресту по делу РОВСа, но зато не вошли около 6.500 хозяйств беглых «кулаков» со всей страны, самовольно осевших в Нарыме за 1930-1935 гг..

Два дня спустя Миронов запросил у Ежова санкцию рассматривать на тройке дела «не только кулаков, но и на всех бывших людей и бело-гвардейско-эсеровский актив, являющихся организаторами этого [ров-конского] заговора». Ежов ознакомил с телеграммой членов «пятёрки» Политбюро — Сталина, Молотова, Ворошилова и Кагановича, после чего перечисленные Мироновым категории были включены в текст приказа №00447.

Характерно, что даже такие активисты террора, как начальники У НКВД по Свердловской и Ростовской областям Д. М. Дмитриев и Г. С. Лютиков, отстали от Миронова, предложив расстрелять соответственно 4,7 и 5,7 тыс. «кулаков». Соседняя же Омская область отстала от Запсибкрая более чем на порядок: там было предложено для репрессий 2.429 чел., в том числе 479 должны были быть расстреляны. Ответом стало скорое снятие начальника УНКВД Э. П. Салыня, а сменивший его Г. Ф. Горбач рапортовал Ежову, что «ударной работой по состоянию на 1 августа с. г. арестовано по первой категории всего 3008 человек». Оперсекретарь на этой шифротелеграмме отметил: «Нарком одобряет действия Горбача». 16 июля 1937 г., после получения с мест сведений о контингентах, подлежавших репрессиям, в Москве было собрано руководство местных органов НКВД для обстоятельного обсуждения вопроса о лимитах на осуждение «кулаков». Ежов дал установки общего характера, а его заместитель М. П. Фриновский обсудил с каждым начальником УНКВД ситуацию в регионе и определил лимиты на репрессии «кулацко-белогвардейского и уголовного элемента». Чекисты сразу ориентировались Ежовым на то, что неизбежно будет расстреляна какая-то часть невинных людей, чего не следует опасаться.

Вернувшийся с этого совещания С. Н. Миронов уже 25 июля 1937 г. рассказал оперсоставу о решении ЦК ВКП(б) осуществить сплошные аресты всех лиц, учтённых в качестве антисоветского элемента, заявив, что для арестов достаточно одной агентурной сводки либо просто каких-либо материалов о чуждом социальном облике. А руководящим работникам управления он отдельно сообщил о масштабах предстоящих расстрелов — от тысячи и более человек на основную часть оперсекторов НКВД. Решение о ликвидации всех «бывших» вызвало у основной части рядовых чекистов большой энтузиазм.

Первоначально операцию планировалось провести в течение августа-ноября 1937 г. Основная работа по поиску «кулаков» выпала аппаратам районных отделений НКВД, где на «антисоветский элемент» велись нередко многочисленные агентурные разработки. Например, на 1 мая 1937 г. Асиновский РО УНКВД ЗСК имел 8 разработок по «контрреволюционным организациям». Но были примеры и иного рода. Перед началом операции начальник Немецкого РО УНКВД ЗСК К. Г. Костер заявил руководителям раймилиции, что «все кулаки и фашисты были арестованы ещё в 1933 г., поэтому в данное время в Немецком районе арестовывать не придётся». Многие райотделы НКВД, где была слабо поставлена агентурная работа, не имели на учёте сколько-нибудь значительного числа «враждебных элементов». Поэтому новая кампания для провинциальных чекистов с чисто технической стороны оказалась непростой.

Основной удар по «кулакам» в ЗСК наносил аппарат СПО, но активность проявляли также работники ДТО НКВД. Рядовой сотрудник ДТО Г. Б. Румшевич, руководивший небольшой опергруппой, заявлял, что летнюю операцию в Новосибирске «провёл успешно, репрессировав до 50 человек к-р элемента». Тогда же 45 «кулаков» на ст. Эйхе (Инская) под Новосибирском арестовали работники ОДТО НКВД. Сотрудники КРО специализировались по «национальным линиям», но обычно в составе КРО было отделение, занимавшееся белыми офицерами и «кулаками». В Новосибирской области и Алткрае работники КРО активно фабриковали дела по РОВСу.

Хотя основная часть «кулацкого» контингента арестовывалась по формальным учётным признакам, есть основания полагать, что заметная часть арестов «врагов» была произведена по доносам. По словам оперативника КРО УНКВД НСО Л. А. Маслова, «кулаки... арестовывались по агентурным материалам, заявлениям граждан и, безусловно, без предварительной проверки, что неизбежно вело к аресту середняков...». Начальник Томского горотдела НКВД И. В. Овчинников отмечал, что «размах операции и огромная волна заявлений в ГО давали несравненно более, чем самая идеальная агентурная работа». Начальник Куйбышевского райотдела УНКВД по НСО И. Д. Малышев показал, что примерно в конце 1937 — начале 1938 г. «у нас за один месяц поступило около 200 заявлений, которые не проверялись... и на основании этих заявлений мы производили арест граждан» (в Куйбышеве в начале 1939 г. проживало около 13 тыс. чел.). Такие факты говорит о большой доноси-тельной активности населения, хотя значительная часть заявлений была наверняка спровоцирована чекистами и исходила от агентуры.

В районы из У НКВД и оперсекторов поступали конкретные задания на аресты. Первоначальная «норма» арестованных на каждый район составляла не менее 100-200 чел. Начальник Муромцевского РО УНКВД по Омской области И. Н. Воронович показывал, что в момент начала «кулацкой операции» начальник Тарского окротдела НКВД О. С. Стиль-ве сказал ему: «"Ты чекист, тебе понятно, кого изымать, ну и поезжай". Утвердил мне к изъятию человек около 200, и я с этим поехал. Дал установку также своему аппарату, что... если ты убеждён, что он враг и не сознаётся, нужно всеми средствами заставить, добиться признания вплоть до того, что дать подписать ему готовый протокол».

Как сообщал начальник Кожевниковского РО УНКВД по НСО Д. К. Салтымаков, после начала «массовой операцию) он составил список на 150-160 чел., куда вошли бывшие кулаки, «антисоветский актив церковников и сектантов», бывшие участники Колыванского восстания 1920 г., бывшие белогвардейцы и часть адмссыльных. При этом на арестованных были получены справки сельсоветов о социальном происхождении и положении. Все они были арестованы в июле-августе 1937 г. Далее в районы спускались всё новые и новые лимиты. Начальники райотделов должны были ежесуточно докладывать в УНКВД о количестве арестованных.

Исполнявший обязанности начальника Куйбышевского оперсектора УНКВД НСО А. Г. Луньков показал, что ему осенью 1937 г. поступали из Новосибирска лимиты на аресты «кулаков» и прочих контингентов, которые работниками оперсектора развёрстывались по районным отделениям НКВД. Оперсектор должен был контролировать работу РО, но из-за огромного потока дел ограничивался формальным утверждением списков, поступавших с мест. Эти списки на аресты отсылались оперсектором в УНКВД, где они и санкционировались начальством. Луньков утверждал постановления об арестах и обвинительные заключения «в большинстве своём не читая их».

Массовые аресты поначалу вызвали в местных органах НКВД большую неразбериху. 13 августа 1937 г. вновь прибывший начальник Тобольского окротдела УНКВД по Омской области С. К. Тарасов сообщал в УНКВД, что большое количество заключённых арестовано без всяких материалов и даже без каких-либо учётных данных, причём никто из его подчинённых не знает точного числа арестованных. Аппараты Тобольского района и оперсектора «к следствию ещё не приступали, а продолжали ещё подбирать [арестовывать — А. 71] остатки по 1-Й категории... Весь наиболее квалифицированный аппарат определил на дела, которые представляют определённую ценность с точки зрения выводов на организованную деятельность и вскрытие контрреволюционных организаций, а весь остальной аппарат посадил на дела, которые нужно оформить для "тройки", чтобы скорее от них освободиться».

Руководство НКВД лично нацеливало местных работников на широкие репрессии. В середине ноября 1937 г. начальник УНКВД по Алткраю СП. Попов, баллотировавшийся в Верховный Совет СССР, приехал в Солтонский район «своего» Бийского округа, сильно отставший в выполнении зернопоставок, для встречи с избирателями. Однако собрание не удалось провести из-за неявки населения, после чего Попов заявил своему помощнику Г. Л. Биримбауму, что его кандидатура на выборах может быть провалена из-за засилья контрреволюционеров в районе, составлявшем около половины численности избирательного округа. Попов собрал весь чекистско-милицейский состав РО НКВД и дал указания немедленно провести аресты в сельсоветах порядка 200 чел. -без ордеров, по личному усмотрению (ранее в районе было «изъято» более 100 чел.). Выполняя лимит, сотрудники на основании информации сельского актива и с его непосредственной помощью в течение нескольких дней провели аресты ранее судимых и плохо работавших колхозников, а сельсоветы под давлением «органов» покорно оформили справки о якобы кулацком происхождении арестованных и проведении ими враждебной деятельности.

Как показывал Биримбаум, во время нахождения его и Попова в с. Карабинка «арестованных с криком и воплем сопровождали родственники, я, заметив это в окно, обращаясь к Попову, прямо ему сказал, что политически неправильно, когда ваш приезд сопровождается арестами граждан. На эти мои замечания Попов сказал: "Ничего, кулаки крепче будут помнить Советскую власть"».

В декабре 1937 г. Попов и Биримбаум посетили Марушинский РО НКВД. Недовольный малым количеством арестов, Попов спросил у начальника РО И. Г. Бисярина и уполномоченного угрозыска РОМ Мишина: «Членами какой к-р организации вы состоите?» Затем Попов выслал в Марушинский район опербригаду из чекистов и милиционеров, которая за несколько дней арестовала 200 «кулаков» и середняков, что, по позднейшей оценке чекистов, «вызвало отрицательное настроение среди колхозников».

О давлении руководства на местные органы НКВД красноречиво рассказывал начальник Киселевского ГО УНКВД ЗСК В. Д. Качуров-ский: «В процессе работы [начальник Сталинского оперсектора НКВД] т. Ровинский вызывал к себе на короткое совещание начальников РО и ГО, входящих в его сектор. На этих совещаниях, продолжавшихся не более 1 l/j-2 часов... выдвигались требования: в эту пятидневку вы даете столько-то по кулакам и столько-то по РОВС. Когда заявляешь, что цифра большая, аппарат не сумеет подготовиться и отработать материалы, то обычно услышишь: "Вы с ума сошли, с меня требуют столько-то, а вы даете единицы. Дайте официальное заявление, что у вас в районе кулаков и офицеров больше нет, а потом мы проверим и поговорим''. Конечно, после такого вразумительного разговора едешь на место и соответственно накачиваешь аппарат. Во вр[емя] этих совещаний узнаёшь, что лимит по такой-то категории убавился, а по такой-то прибавился».

Руководство НКВД требовало от чекистов на местах прежде всего отчёты о раскрытых «контрреволюционных организациях». З. Ф. Дубоносов, будучи начальником одного из РО НКВД Алткрая, сфабриковал дела на 92 «кулака» — одиночку, но все эти дела вернули с тройки и заставили оформить в «организацию». Часть арестованных «кулаков» сибирские чекисты всё же не смогли объединить в группы и осудили как «антисоветчиков-одиночек». Вернувшиеся на родину «раскулаченные» были одной из приоритетных мишеней. Высказывавшиеся ими настроения становились материалом для обвинения в антисоветской агитации, которого часто оказывалось достаточно для расстрела.

Методы допроса массы арестованных были соответствующими: младший брат начальника ГУЛАГа Ю. Д. Берман, работавший в КРО, показывал, что в особом корпусе новосибирской тюрьмы «приходилось видеть, как в кабинете у следователей стояло по несколько человек на ногах лицом к стенке, а на стенке было написано: "Бели враг не сдаётся, то его уничтожают" и "Кто первый подписывает?"».

Требование признания вины было обязательным и в Новосибирской области, и в Омской области, и в Алтайском и Красноярском краях. Бывший работник Ленинск-Кузнецкого ГО НКВД А. И. Савкин показал, что арестованных держали сутками сидя и стоя без еды и сна, и что он не помнит ни одного из них, кто бы подписал признание без физического и морального воздействия. Помощник начальника КРО УНКВД НСО НИ. Конное разрешал своим подчинённым составлять протоколы о непризнании вины не более чем на 10% арестованных. Непризнававшихся жестоко избивали, нередко до смерти.

Новосибирский оперативник СП. Чуйков в 1940 г. показывал, что документы на арест оформлялись по большим спискам, подписанным начальством отдела, где были только установочные данные и какой-либо компромат (офицер, кулак, участник контрреволюционной организации) без указания на его источник. Прокурор на списке писал, что «арест с № 1 по №№ санкционирую». Это соответствовало указанию Прокурора СССР А. Я. Вышинского от 7 августа 1937 г. о том, что «соблюдение процессуальных норм и предварительные санкции на арест не требуются». Составленные в страшной спешке данные часто были ошибочны — чекисты приходили с ордером туда, где давно уже не жил подозреваемый, или он уже был арестован, или этот адрес вообще не существовал. Тройка же по справкам, подготовленным следователями, осуждала за один вечер к расстрелу от нескольких десятков до 500- 1000 чел., а иногда и более 2.000 чел.

Начальник Куйбышевского РО УНКВД НСО И. Д. Малышев с ноября 1937 г. составлял справки для доклада на тройке: «На тройке я успевал только называть фамилии привлечённых... [И. А.] Мальцев говорит: "Дальше, следующее дело". И так проходили [через] тройку все дела». Докладчиками на заседаниях тройки были и работники опер-секторов, и начальники РО НКВД, и сотрудники областных аппаратов. Например, алтайский чекист Н. Л. Баев в начале 1938 г. писал повестки на тройку по более чем 90 делам, присланным из Чарышского РО НКВД. Начальник КРО УНКВД НСО Ф. Н. Иванов показывал, что на тройке «никогда вопрос по существу дела не разбирался, дела сваливали в приёмной, а тройка решала вопрос по одной повестке...».

Репрессии достигли апогея к концу 1937 г. и поддерживались на высоком уровне также в первые месяцы 1938 г. Как рассказывал СП. Попов, на московском совещании руководящего состава НКВД в январе 1938 г. никто из начальников местных управлений не заявлял, что массовые операции можно считать законченными. Когда выступил Г. Ф. Горбач и «заявил, что им в Новосибирской области арестовано 55 000 человек, Фриновский, перебив Горбача, обратился к присутствующим: "Вы слышали? 55 тысяч арестованных! Ай да Горбач! Вот молодец!". Горбач вместе с большинством других начальников доказывал, что операцию необходимо продолжать».

Следует отметить, что в наиболее отдалённых районах «кулацкая» операция разворачивалась с опозданием, одновременно с репрессированием «инонационалов». Так, в малонаселённом Бодайбинском районе Иркутской области «массовые операции» начались в начале 1938 г. с приездом опергруппы во главе с помощником начальника КРО УНКВД Б. П. Кульвецом. В первый же день было арестовано до 500 чел., затем цифра арестованных превысила 1.000 чел. Никаких компрометирующих материалов не требовалось: «из кулацких посёлков брались все, кто мог двигаться», Кульвец загонял в одну комнату 100-150 чел. и сутками не давал садиться и спать. В помещении находился стол с письменными принадлежностями. Когда арестованный соглашался написать показания, ему разрешали лечь и отдохнуть.

Нередко, выполняя лимит на аресты, чекисты и милиционеры, чтобы не тратить времени на разъезды по населённым пунктам, арестовывали нужную цифру «врагов» в ближайшем колхозе, лишая его основной части работников. Следствие по «кулакам» вели в райотделах, на крупные группы — в оперсекторах и областных (краевых) центрах. Там же осуществлялись и расстрелы по приговорам троек. Казнями в городах занимались специально созданные опергруппы, руководимые начальствующим составом. Так, в Кемеровском ГО НКВД осуждённых расстреливала бригада под руководством помощника начальника горотдела Н. А. Белобородова, в Сталинске акты о расстрелах подписывал начальник оперсектора А. С. Ровинский. Завершение основной фазы «кулацкой» операции вызвало целую вспышку расстрелов. О ликвидации тюремного населения в марте 1938 г. свидетельствует факт массового расстрела узников Ягуновской тюрьмы под Кемеровом, когда 22 марта 1938 г. было казнено и погребено рядом с тюрьмой свыше 300 чел..

Цифровые итоги «кулацкой операции» в Сибири (в Якутии она не проводилась, т. к. наркомвнудел Я АССР И. А. Дорофеев заявил, что в Якутии нет «кулаков», а в связи с отсутствием промышленности нет и шпионов) пока можно оценить только приблизительно. По данным НКВД СССР, на 1 января 1938 г. в Сибири было арестовано, включая заключённых Бамлага и Сиблага, 79 тыс. чел., а на 1 марта — 86 тыс. чел. (без заключённых Бамлага). Основное число арестованных к марту 1938 г. дали Новосибирская и Омская области (почти 40 тыс. чел.), в остальных регионах количество арестованных находилось в диапазоне 9- 12 тыс. В Иркутской и Омской областях, Бурятии, Красноярском крае за январь-февраль 1938 г. по «кулацкой операции» арестов почти не было, основной прирост дала Читинская область, где арестовали почти 4,5 тыс. чел., а также Новосибирская область и Алтайский край, где продолжались чистки «ровсовского» контингента.

Что касается расстрелов, то к 1 марта 1938 г. чекисты Алтайского края осудили к ВМН в рамках приказа № 00447 5.638 чел., Красноярского края — 5.289, Иркутской области — 6.095, Бурят-Монголии — 2.717 чел., Новосибирской области — 8.351 чел., Омской — 11.250. Всего — 37.898 чел. Из них бывшие кулаки составили 21.872 чел. (57,7%), «прочий контрреволюционный элемент» — 10.888 (28,7 %), уголовники — 5.138 (13,6 %). В эту разбивку не вошли данные по читинской тройке — 5.261 осужденный к ВМН, поскольку достоверное деление по категориям расстрелянных в них отсутствует. Таким образом, всего по Сибири в рамках «кулацкой операции» на 1 марта 1938 г. было приговорено к расстрелу 43.159 чел., не считая примерно 4-5 тыс. заключённых лагерей.

Однако все восточно-сибирские регионы в марте-апреле 1938 г. получили дополнительные расстрельные лимиты: Красноярский край — на 4.500 чел... Иркутская область — на 4.000 чел., Читинская — на 3.000 чел. В мае 1938 г. лимит на расстрел 1.000 чел. получила Омская область, в конце августа — на осуждение 3.000 чел. — снова Читинская область. Очень интенсивно продолжались расстрелы в Новосибирской области, где на 15 марта 1938 г. по «кулацкой операции» было осуждено к ВМН 10.365 чел., из которых 2 тыс. чел. — за первые две недели марта. Даже если принять, что одна половина лимитов касалась «кулаков» (решение Политбюро от 29 апреля 1938 г. разрешало иркутским властям дополнительно расстрелять 4 тыс. именно «кулаков»), а другая половина — представителей нацменьшинств, число арестованных по «кулацкой операции» в Сибири окажется в районе 95-100 тыс. чел., а расстрелянных — до 50 тыс. чел., не считая «ровсовцев» и заключённых лагерей. По СССР в рамках «кулацкой операции» было осуждено 767,4 тыс. чел., в т. ч. к расстрелу — 386,8 тыс. (50,4 %). Следовательно, в Сибири процент арестованных и расстрелянных по этой операции оказался почти вдвое выше, чем по СССР в целом.

«Кулацкая операция», основывавшаяся на предшествовавшем опыте массовых репрессивных кампаний, явилась одной из вершин профессиональной нагрузки для карательных органов Сибири. Она тесно сочеталась с очень близкой к ней по масштабам «ровсовской» операцией и охватывала предельно широкий спектр опасного с точки зрения властей "элемента".

My Webpage





Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх