,


Наш опрос
Нравиться ли вам рубрика "Этот день год назад"?
Да, продолжайте в том же духе.
Нет, мне это надоело.
Мне пофиг.


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Правда о Катыни ч.2
  • 8 мая 2010 |
  • 00:05 |
  • Fess |
  • Просмотров: 41794
  • |
  • Комментарии: 2
  • |
Так случилось, что среди людей поселилось крепкое убеждение о "Катынском деле" как о преступлении СССР против польских военнопленных. Так ли это? Дать объективный ответ с точки зрения истории не представляется возможным. Но все чаще слышны именно политические оценки этого преступления.
Предлагаю самостоятельно ознакомится с некоторыми соображениями о лживости распространенного мнения.
Тайны Катыни



Всегда и во всем впереди шествует Ложь, увлекая глупцов пошлой своей крикливостью. Последнею и поздно приходит Правда, плетясь вслед за хромым временем.

Б. Г р а с и а н


Решающую роль в “Катынском деле” сыграли кремлевские документы из “закрытого пакета № 1”, свидетельствующие о вине советского руководства за расстрел польских военнопленных весной 1940 г. Более весомого аргумента, казалось бы, трудно представить. Однако вопиющая небрежность в оформлении этих документов, недопустимая для Политбюро, ошибки и противоречия в их содержании, загадочные перерывы в хранении заставляют ставить вопрос о степени надежности и достоверности информации, содержащейся в кремлевских документах.

“Проклятое прошлое” и политическая борьба


Но сколь бы серьезны ни были сомнения в подлинности документов, объявленных “историческими”, они разбиваются о неизбежный в данной ситуации вопрос: зачем понадобилось их фальсифицировать? Если бы в них обелялась деятельность НКВД и ЦК, это было бы понятным и логичным. Однако в данном случае эффект достигался прямо противоположный: “исторические” документы возлагали на руководство Советского Союза полноту ответственности за одно из самых кровавых преступлений ХХ века.

Кто в здравом уме решился бы на такое — и не где-нибудь в Варшаве, Вашингтоне или Лондоне, где обосновалась польская эмиграция, а в Москве, в аппарате того самого ЦК, который и оказывался в результате главным обвиняемым по “Катынскому делу”? Выходило, что все сведения, содержащиеся в “Особой папке”, правдивы. “Главные злодеи” сами признались в своих преступлениях — что же тут еще обсуждать?

Логика вроде бы железная. Если только не учитывать лихорадочную, сумасшедшую борьбу за власть, время от времени сотрясавшую Кремль. В этой борьбе жертвовали всем — интересами соратников, партии, страны и, прежде всего, историей, которая в очередной раз объявлялась “проклятым прошлым” и подлежала радикальному преодолению.

Вспомним, когда обнаружились “исторические документы”. В сентябре 1992 г., в разгар процесса по делу КПСС. “Убойный” компромат, изобличающий коммунистов, был необходим Ельцину в его борьбе с компартией.

Более того, в этот период до предела обостряется противостояние Президента и Верховного Совета. Это теперь, когда все завершилось расстрелом Дома Советов, фамилия Ельцина сопровождается приставкой “первый президент России”. А обернись дело по-другому, Ельцину пришлось бы отвечать за “Беловежский сговор” и многие другие тяжкие уголовные преступления. В этой ситуации политического форс-мажора ему буквально до зарезу необходимы были аргументы, оправдывающие разрушение СССР и разгром КПСС. “Катынское преступление”, имеющее, помимо прочего, громкий международный резонанс, вполне подходило для этого. Оно стоило того, чтобы тщательно “поработать с документами”…

Почти за сорок лет до этого в схожей ситуации оказался другой борец с “проклятым прошлым” — Н. С. Хрущев. Он хотя и стал Первым секретарем ЦК КПСС 13 сентября 1953 г., последующие четыре с половиной года вынужден был бороться за власть со сталинской когортой. Дело дошло до того, что 19 июня 1957 г. Президиум ЦК КПСС по инициативе Молотова, Маленкова, Кагановича и “примкнувшего к ним” Шепилова сместил Хрущева с поста Первого секретаря ЦК.

Хрущева тогда спас министр обороны СССР Георгий Жуков, который дал команду срочно доставить со всей страны самолетами военно-транспортной авиации в Москву сторонников Хрущева из числа членов Центрального Комитета. 22 июня 1957 г. на пленуме ЦК КПСС они осудили “антипартийную группу Молотова—Маленкова”. И лишь 27 марта 1958 г., совместив должности Первого секретаря ЦК партии и Председателя Совета Министров, Хрущев достиг абсолютной власти в СССР.

Ставки в политической борьбе за власть в те годы были предельно высоки. Поэтому “убойному” компромату на “сталинистов” Хрущев придавал особое значение.

Необходимо заметить, что Н. Хрущев и И. Серов в довоенные годы совместно руководили Украиной. Один был первым секретарем ЦК Компартии Украины, другой — наркомом внутренних дел республики. За обоими числилось немало кровавых дел. Поэтому, прежде чем начинать кампанию против Сталина, Хрущеву и Серову надо было скрыть свои собственные преступления в “сталинский период”.

В предыдущей части говорилось, что, по мнению ряда историков, Председатель КГБ И. Серов “провел чистку архивов госбезопасности”. Ветеран госбезопасности, генерал-майор КГБ Анатолий Шиверских, рассказывал авторам о том, что перед ХХ съездом КПСС началась активная “зачистка” архивов органов госбезопасности и компартии, продолжавшаяся до ухода Серова из КГБ в 1958 г. Это было необходимо для сокрытия преступлений Хрущева и “усугубления вины” Сталина и его команды: Молотова, Микояна, Кагановича, Маленкова, Булганина. Можно предположить, что при этом в некоторых случаях архивные документы не просто изымались, но и “корректировались” с изменением смысла.

В феврале 1956 г. состоялся ХХ съезд КПСС, на котором Хрущев развенчал образ “отца народов”. Но за все надо платить. Весной и осенью 1956 г. Польшу и другие соцстраны потрясли массовые волнения, которые явились эхом ХХ съезда. Польская интеллигенция в Щецине и Торуни в числе других требований настаивала на пересмотре советской версии “Катынского дела”. Для стабилизации ситуации Хрущеву лично пришлось летать в Польшу. Ему обязаны были доложить об этих настроениях.

Тогдашний министр обороны Польши Константин Рокоссовский в книге “Победа не любой ценой” так описывает эти события: “28 мая 1956 г. в Познани произошли столкновения демонстрантов с внутренними войсками… В октябре в Варшаве стали поговаривать о государственном перевороте” (Рокоссовский. Победа не любой ценой, с. 299).

Беспорядки закончились серьезными изменениями в польском партийном, государственном и военном руководстве. 19 октября 1956 г. первым секретарем ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) стал Владислав Гомулка, до этого несколько лет просидевший в тюрьме по политическому обвинению. Маршала Рокоссовского по требованию польской стороны отозвали в СССР.

В первое время после избрания Гомулки Хрущев крайне настороженно относился к нему. Но потом, “интуитивно почувствовав в Гомулке лидера большого формата и близких ему установок, проникся к нему уважением… В Международном отделе ЦК КПСС... считали, что Хрущев видел в Гомулке сторонника перемен, который будет его полезным союзником в Москве в борьбе с противниками оттепели” (Катынский синдром, с. 201).

В этой связи достаточно реальной представляется версия о том, что “исторические” документы впервые были подкорректированы еще во времена Хрущева в расчете на использование их через В. Гомулку.

Леопольд Ежевский в своем исследовании “Катынь. 1940” пишет, что на XXII съезде КПСС, открывшемся 27 января 1961 г., “Хрущев пошел еще дальше в осуждении сталинизма и приоткрыл завесу над другими преступлениями 1936—1953 гг., что в конечном счете ускорило его собственное падение. Уже много лет курсируют слухи, что именно в тот период Хрущев обратился к Владиславу Гомулке с предложением сказать правду о Катыни и возложить вину на Сталина, Берию, Меркулова и других, покойных уже, видных представителей сталинской гвардии. Гомулка решительно отказался, мотивируя свой отказ возможным взрывом всеобщего возмущения в Польше и усилением антисоветских настроений” (Ежевский. Катынь, с. 27).

Многие исследователи полагают, что данная ситуация является вымышленной. Можно ли допустить, чтобы Хрущев, поставивший цель сделать Советский Союз первой державой мира, фактически предал интересы страны? Однако известно, что Хрущев совершил немало поступков, которые нанесли огромный урон СССР.

После смерти Сталина Хрущев фактически балансировал на грани и, стремясь укрепить свои властные позиции, готов был пожертвовать многим. Он хорошо знал, что в мировом сообществе господствует мнение, что расстрел польских офицеров в Катыни — дело рук “большевиков”. В 1956 г. Хрущеву представлялся весьма удобный момент воспользоваться ситуацией и, свалив вину за расстрел всех польских военнопленных на Сталина и его “приспешников” — Молотова, Кагановича, Берию, Меркулова и др., демонстративно полностью порвать со “сталинским прошлым”.

Факт разговора Хрущева с Гомулкой о Катыни представляется достаточно достоверным. Тем более что известен свидетель этого разговора. Им являлся сотрудник ЦК КПСС Я. Ф. Дзержинский, который по долгу службы присутствовал во время встречи Хрущева с Гомулкой. Его воспоминания изложены в книге другого сотрудника ЦК КПСС П. К. Костикова “Увиденное из Кремля. Москва—Варшава. Игра за Польшу”.

Дзержинский так характеризует эту беседу, в ходе которой Хрущев сделал предложение Гомулке. Хрущев был “под хмельком, рассуждал в привычном ключе о Сталине и его преступлениях и неожиданно предложил сказать на митинге о Катыни как злодеянии Сталина, с тем чтобы Гомулка поддержал выступление заявлением, что польский народ осуждает это деяние” (Катынский синдром, с. 203—204).

В отличие от Хрущева, Гомулка повел себя как серьезный и ответственный государственный деятель. Он моментально просчитал последствия такого заявления. Владислав Гомулка осознал, что в польском обществе возникнет масса болезненных вопросов относительно документов, мест захоронений офицеров, наказания виновных и т. д. Он понимал, что решение катынского вопроса надо начинать не с митинга. Все это он сказал Хрущеву.

Гомулка в своих “Воспоминаниях”, опубликованных в 1973 г., назвал публикацию в израильском издании “Курьер и Новины”, в которой говорилось о предложении Хрущева рассказать правду о Катыни, “клеветой, сконструированной со злым умыслом” (Катынский синдром, с. 202). В этом нет ничего удивительного. Многие поляки отказ Гомулки от предложения Хрущева рассказать “правду” о Катыни расценивали как предательство. Поэтому другого выбора, помимо отрицания, у Гомулки не было.

Для Хрущева в 1956 — 57 гг. историческая правда о “Катынском деле” не имела принципиального значения. Судьба нескольких сотен или тысяч пропавших в СССР поляков волновала его еще меньше. Главное было — обличить “тирана”. Ну а для оформления “доказательной базы” у Хрущева был такой безотказный “инструмент”, как Серов. Тем более что исходный материал для “формирования доказательств” существовал.

Нет сомнений, что Политбюро ЦК ВКП(б) в марте 1940 г. приняло политическое решение о судьбе польских военнопленных, в том числе и о расстреле тех польских офицеров, которые были виновны в тяжких преступлениях. Известно, что НКВД еще в 1939 г. располагал исчерпывающими данными на польских офицеров, причастных к гибели пленных красноармейцев и провокациям против СССР.

Об этом, в частности, свидетельствует польский генерал В. Андерс, который в своих воспоминаниях “Без последней главы” пишет, что следователи НКВД, “не стесняясь, показывали мне мое досье. Я с изумлением обнаружил там документы, касающиеся не только мельчайших подробностей моей служебной карьеры, но и многих совершенно частных эпизодов. Мне, например, показали совершенно незнакомые мне фотографии моей поездки на Олимпиаду в Амстердам и на международные конкурсы в Ниццу” (Андерс. Глава “Лубянка, сокамерники и все время НКВД”). Такие досье, по утверждению большинства исследователей, были практически на всех пленных польских офицеров.

Завершая разговор о роли Хрущева в “Катынском деле”, следует добавить, что после обретения полноты власти Хрущев потерял интерес к Катыни. Об этом свидетельствует тот факт, что, когда Гомулка попытался вернуться к разговору о польских офицерах, Хрущев его оборвал: “Вы хотели документов. Нет документов. Нужно было народу сказать попросту. Я предлагал… Не будем возвращаться к этому разговору” (Катынский синдром, с. 207).

Шелепин как “основной” свидетель катынского преступления


Другим важнейшим документом, якобы подтвердившим факт расстрела сотрудниками НКВД более двадцати тысяч польских военнопленных весной 1940 г., является записка Председателя КГБ при СМ СССР Александра Николаевича Шелепина Н-632-ш от 3 марта 1959 г. Никите Сергеевичу Хрущеву с предложением уничтожить учетные дела расстрелянных поляков. Однако и она по целому ряду причин не может считаться “последней точкой” в “Катынском деле”.

Обстоятельства подготовки записки загадочны. Ведущие российские специалисты по “Катынскому делу”, авторы исследования “Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях” И. С. Яжборовская, А. Ю. Яблоков и В. С. Парсаданова, считают, что записка Шелепина Хрущеву стала следствием двух визитов Гомулки в январе-феврале 1959 г. в Москву (Катынский синдром, с. 205).

Это мнение перекликается с версией российского публициста Л. Млечина о том, что Шелепин занялся “катынской проблемой” по указанию Хрущева (Млечин. Железный Шурик, с. 261).

В “Катынском синдроме” утверждается, что “из записки Шелепина однозначно следует, что Хрущев… получил достаточно полную информацию о времени и обстоятельствах преступления, о характере принятого политического решения — постановления Политбюро ЦК КПСС о порядке расстрела — на основании учетных дел, заведенных на поляков как военнопленных и интернированных, без суда — они были “осуждены” лишь на основании решения “тройки” (Катынский синдром, с. 205).

“Записка Шелепина” (приходится так называть ее, несмотря на то, что Шелепин не был ее автором) фактически дезинформировала о действительной ситуации с “Катынским делом”. Помимо этого она содержит столько неточностей и ошибок, что ее трудно назвать надежным историческим документом.

Так, в записке утверждается, что выводы комиссии Н. Н. Бурденко, согласно которым “все ликвидированные там поляки считались уничтоженными немецкими оккупантами… прочно укрепились в международном общественном мнении. Исходя из вышеизложенного представляется целесообразным уничтожить все учетные дела на лиц, расстрелянных в 1940 году по названной выше операции”.

Это утверждение просто ложно. Все послевоенные годы “Катынское дело” на Западе упорно разворачивалось в антисоветском направлении. Ситуация с Катынью с начала 1950-х годов являлась важным элементом идеологической войны Запада против СССР.

Информация о различных аспектах “Катынского дела” регулярно вбрасывалась в западные средства массовой информации. Были изданы десятки книг, обвиняющие СССР в расстреле польских офицеров. В Польше катынская тема оставалась предметом ожесточенных споров все послевоенные годы.

Это сотрудники КГБ, курировавшие катынскую проблему, просто обязаны были знать. Почему об этих фактах умолчали? Какие цели, помимо выборочного уничтожения части катынских документов (причем именно той части, которая хуже всего поддается фальсификации!), преследовали авторы записки, дезинформируя высшее руководство СССР о ситуации вокруг “Катынского дела”? Почему не предложили полного уничтожения всех компрометирующих СССР документов по “Катынскому делу” и срочного проведения дополнительных спецмероприятий по легендированию советской версии в связи с вероятным обострением в будущем международной ситуации вокруг Катыни?

В этом плане предложение КГБ уничтожить для предотвращения “расконспирации” только учетные дела и оставить в архивах гораздо более важные документы, раскрывающие суть всей акции (решение Политбюро, записку Берии и акты о приведении в исполнение решения о расстреле), выглядит просто несерьезно.

В записке Шелепина, которая готовилась для первого лица страны, что подразумевает максимальную тщательность и высшую степень ответственности исполнителей, допущены существенные фактологические ошибки (помимо орфографических и грамматических ошибок).

В записке говорится о “пленных и интернированных” поляках, тогда как весной 1940 г. в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях содержались исключительно военнопленные, а в тюрьмах — арестованные граждане бывшей Польши. Интернированные поляки появились в лагерях НКВД только после вхождения Прибалтики в состав СССР летом 1940 г.

В записке указано, что поляки расстреливались непосредственно “в Старобельском лагере близ Харькова и Осташковском лагере (Калининская область)”. В то же время известно, что офицеры из Старобельского лагеря расстреливались во внутренней тюрьме Харьковского УНКВД, а военнопленные из Осташковского лагеря — в тюрьме Калининского УНКВД. Весьма странным является утверждение о близости Старобельского лагеря к Харькову. Старобельск располагался на территории Ворошиловградской области, и расстояние до Харькова составляло 210 км! Чем была обусловлена подобная неточность в столь важном документе?

В записке также ошибочно утверждается, что все поляки “были осуждены к высшей мере наказания по учетным делам, заведенным на них как на военнопленных и интернированных в 1939 г.”, хотя известно, что на 7 305 арестованных из тюрем Западной Украины и Западной Белоруссии заводились не учетные, а следственные дела, причем значительная часть дел была заведена не в 1939-м, а в 1940 г.!

Рассмотрение дел польских военнопленных и вынесение решения было возложено “на тройку в составе тт. Меркулова, Кобулова и Баштакова”. Ни о каких других “тройках” в решении Политбюро ЦК ВКП(б) речь не шла. В то же время в записке Шелепина говорится о приведении в исполнение решений “троек” (во множественном числе!). Что это, простая опечатка, или за этим стоит нечто большее?

В соответствии с принятым в СССР делопроизводством, в документах всегда указывалось название бывших руководящих органов на момент их функционирования. Поэтому ссылка в записке на “Постановление ЦК КПСС от 5 марта 1940 г.” является грубой ошибкой. Должна быть ссылка на “решение Политбюро ЦК ВКП(б)”. Нельзя же утверждать, что Сталин подписывал постановление Политбюро ЦК КПСС! Это очевидно.

Фактически в записке Шелепина нет ни одного абзаца, в котором не содержалось бы ошибок, неточностей, искажений фактов или недостоверных сведений. У любого исследователя эти неточности и ошибки неизбежно вызовут вопросы: Можно ли считать записку Шелепина надежным историческим документом? Являются ли достоверными и точными сведения о количестве расстрелянных поляков, содержащиеся в записке Шелепина?

Необходимо отметить, что в ряде публикаций роль Шелепина в “Катынском деле” преувеличена. Такая позиция ошибочна. “Катынскому делу” он особого значения не придавал, подробностями не интересовался и к началу 90-х годов забыл содержание своей записки Хрущеву.

Об этом свидетельствует несоответствие, допущенное Шелепиным в весьма обширной статье-воспоминании “История суровый учитель”, опубликованной в газете “Труд” за 14, 15 и 19 марта 1991 г. В этой статье Шелепин утверждает, что генерал Серов “имел прямое отношение к расстрелу 15 тысяч польских военнослужащих в Катынском лесу” (“Труд“, 14 марта 1991 г.).

В то же время известно, что И. А. Серов в 1940 г. был наркомом внутренних дел Украины, в силу чего он мог иметь отношение только к расстрелу польских военнопленных из Старобельского лагеря в Харькове и заключенных из тюрем Западной Украины в Киеве, Харькове и Херсоне.

В своей статье Шелепин допустил еще одну серьезную ошибку. Он утверждал, что в Катынском лесу были расстреляны 15 тысяч поляков, в то время как в его записке 1959 г. говорилось о расстреле там 4 421 польских военнопленных.

Объяснить это можно следующим. В апреле 1990 г., во время написания Шелепиным статьи “История суровый учитель”, было опубликовано заявление ТАСС с признанием ответственности руководителей НКВД СССР за расстрел 15 тысяч польских офицеров. Эта цифра и вошла в статью Шелепина, так как точные количественные данные из письма Хрущеву он к 1991 г. уже не помнил.

Во время допроса-беседы 11 декабря 1992 г. Шелепин заявил следователю Главной военной прокуратуры А. Ю. Яблокову о том, что “о преступлении в Катыни и других местах в отношении польских граждан он знает только то, что сообщалось в газетах” (Млечин. Железный Шурик, с. 268; Катынский синдром, с. 394, 395). Отношение Шелепина к “Катынскому делу” свидетельствует о том, что его интересовали не детали этого дела, а лишь “возможные нежелательные последствия” для советского государства, которые могла вызвать “расконспирация” катынских документов.

Во время допроса Шелепин также заявил, что “в первые месяцы, не чувствуя себя профессионалом в этой области, он во всем доверился тому, что ему готовили подчиненные, и поэтому подписал, не вникая в существо вопроса, письмо Хрущеву и проект постановления президиума” (Катынский синдром, с. 395).

Позднее, для исключения такого зависимого положения, Шелепин ввел практику, при которой он, минуя служебную “вертикаль”, в сложных ситуациях лично обращался за разъяснениями к оперативному работнику центрального аппарата, непосредственно курировавшему проблему (Млечин. Железный Шурик, с. 184—185). Но это было позже.

Во время допроса Шелепин сделал весьма странное для работника его уровня заявление. Он сообщил, что тот же исполнитель, который предложил ему запросить в ЦК КПСС разрешение на уничтожение “ненужных для работы совершенно секретных документов, которыми занята целая комната в архиве”, через несколько дней принес ему “выписку из решения Политбюро и письмо от его имени Хрущеву”.

Шелепин к 1992 г. мог запамятовать, кто в 1959 г. персонально готовил ему проект записки. Но мог ли он забыть порядок получения совершенно секретных документов особой важности из Особого архива ЦК КПСС? Известно, что документы из “Особой папки” из Особого архива ЦК КПСС выдавались только по указанию Первого секретаря ЦК КПСС на основании запросов первых лиц ведомств. Поэтому Шелепин, несмотря на то, что он был Председателем КГБ, не мог “затребовать” выписку из решения Политбюро ЦК ВКП(б). Прежде он должен был обратиться к Хрущеву и получить “добро”.

Логично предположить, что Шелепин дал указание руководителю своего секретариата прозондировать ситуацию с зав. Общим отделом ЦК КПСС на предмет получения выписки из решения Политбюро ВКП(б). Однако вряд ли зав. отделом ЦК КПСС взял бы на себя ответственность, без согласия первого лица, выдать документ из “Особой папки”. Поэтому Шелепин в любом случае должен был обратиться к Хрущеву. Тем не менее он утверждал, что не имел отношения к получению решения Политбюро ВКП(б).

Авторы “Катынского синдрома” придерживаются другой версии. Они утверждают, что “готовя записку, Шелепин затребовал и получил — с датой 27 февраля 1959 г. — выписку из протокола Политбюро ВКП(б) с решением от 5 марта 1940 г. Вероятно, он познакомил с нею Хрущева, тем более что его подписи на документе не нашел” (Катынский синдром, с. 205—206).

Утверждение авторов “Катынского синдрома” о том, что Шелепин после прочтения выписки из решения Политбюро ЦК ВКП(б) решил ознакомить Хрущева с этим документом, просто невероятно. Фактически Шелепин тем самым “подставил” бы себя, так как недвусмысленно показал бы Хрущеву, что тот не знает, что хранится в “Особой папке”.

Следователи Главной военной прокуратуры считают, что рукописную записку писал “начальник секретариата Шелепина Плетнев”. В то же время известно, что в марте 1959 г. начальником секретариата КГБ СССР был В. П. Доброхотов, а Я. А. Плетнев в это время занимал должность начальника Учетно-архивного отдела КГБ.

Сверхсекретную записку Хрущеву мог готовить как Плетнев, так и Доброхотов. Однако ни один из них не мог владеть исчерпывающей информацией по “Катынскому делу”. Возникает вопрос, кто и с какой целью предоставил им “своеобразную” информацию о ситуации с “Катынским делом”?

Сомнительно утверждение Яблокова о том, что “в целом допрошенный в качестве свидетеля Шелепин подтвердил подлинность анализируемого письма и фактов, изложенных в нем. Он также пояснил, что лично завизировал проект постановления Президиума ЦК КПСС от 1959 г. об уничтожении документов по Катынскому делу и считает, что этот акт был исполнен” (Катынский синдром, с. 396).

Весьма двусмысленно выражение Шелепина о том, что он “считает”, что документы были уничтожены. Оно явно свидетельствует о неуверенности Шелепина в факте уничтожения “катынских” документов, чего не могло быть в случае получения санкции Хрущева на такое уничтожение. Тогда бы Шелепин, согласно неписаным правилам аппаратной работы советского периода, был обязан лично проконтролировать исполнение указания Первого секретаря ЦК КПСС и лично доложить Хрущеву об исполнении. В этом случае Шелепин был бы абсолютно уверен, а не “считал бы”, что документы были уничтожены.

Кроме того, в 1992 г. Шелепин не мог уверенно подтверждать или отрицать подлинность письма Н-632-ш, предъявленного ему в виде черно-белой ксерокопии, так как практически не помнил его содержания. В предварительной беседе с Яблоковым 9 декабря 1992 г., в ходе которой у Шелепина не было необходимости поддерживать свой авторитет как бывшего Председателя КГБ, он признался, что записку ему “подсунули”, пользуясь его неопытностью, и он подписал ее, практически не читая. Не случайно он попросил Яблокова ознакомить его с оригиналом этого письма и связаться с сотрудником КГБ, непосредственно отвечавшим за подготовку данного документа.

При этом надо учесть, что за три недели до допроса Шелепина центральные российские газеты опубликовали основные документы из катынского “закрытого пакета № 1”, в том числе и его записку Хрущеву от 3 марта 1959 г. Несомненно, А. Шелепин был знаком с этими публикациями, и, тем не менее, у него по поводу записки возникли вопросы, которые он хотел уточнить. Чтобы это значило?

С учетом вышеизложенного утверждение Яблокова о подтверждении Шелепиным подлинности письма не вполне корректно.

Следователю Яблокову следовало бы также поинтересоваться некоторыми моментами, содержащимися в записке Шелепина. По своей сути она является своеобразным отчетным документом, информирующим руководство СССР о результатах секретной акции, проведенной во исполнение решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г.

Считается, что Политбюро тогда приняло решение о расстреле 25 700 бывших польских граждан. Однако в записке Шелепина утверждается, что весной 1940 г. были расстреляны лишь 21 857 польских военнопленных и гражданских лиц. Ответа на вопрос, почему решение Политбюро не было выполнено в полном объеме, в записке Шелепина нет. А ведь эта информация могла бы пролить дополнительный свет на “Катынское дело”.

Возникает и другой вопрос — куда исчезли “протоколы заседаний тройки НКВД СССР и акты о приведении в исполнение решений троек”, которые Шелепин предлагал сохранить в “Особой папке” ЦК КПСС? Ответа на этот вопрос также нет. Предполагается, что они были уничтожены вместе с учетными делами. Так ли это? Расследование по поводу их пропажи не проводилось.

Вызывает удивление, что такой сверхсекретный документ, как записка Шелепина Н-632-ш, хранилась в ЦК КПСС в течение шести лет без регистрации. Авторы “Катынского синдрома” утверждают: “Документ длительное время, с 3 марта 1959 г., не регистрировался, очевидно потому, что находился в сейфе у заведующего Общим отделом ЦК КПСС Малина. Такое положение имело место с многими документами аналогичного значения. В 1965 г. Малин уходил с этой должности, и поэтому 9 марта 1965 г. под номером 0680 документы были зарегистрированы в текущем делопроизводстве ЦК КПСС, а 20 марта 1965 г. под № 9485 переданы в Архив ЦК КПСС” (Катынский синдром, с. 396).

Вывод чрезвычайно “глубокомысленный”! Документ не регистрировался, потому что находился в сейфе, а в сейфе находился, потому что не регистрировался и т. д. Но это не ответ на вопрос о том, почему же в нарушение правил секретного делопроизводства ЦК КПСС документ пролежал в сейфе заведующего 6 лет?

Известно, что в сейфах у некоторых зав. отделами ЦК КПСС годами хранились секретные документы, которые регистрировались только при передаче ими дел. Это были, как правило, важные сверхсекретные документы, которые в силу различных причин так и не были внесены на рассмотрение Президиума или Политбюро ЦК КПСС. Поэтому судьба этих документов не имела продолжения и их можно было без опаски хранить в сейфе.

Другое дело записка Шелепина, по которой, как утверждается, Хрущевым было принято устное положительное решение. В таком случае история документа приобретала продолжение и его регистрация становилась необходимой.

Все становится ясным, если предположить, что положительное решение по записке Шелепина не было принято. Эту версию подтверждают свидетельства, о которых мы расскажем ниже.

“Рукописи не горят!”

До сих пор достоверно не установлено, что последовало после рассмотрения Хрущевым записки Шелепина. Официально считается, что весной 1959 г. Хрущев дал устное согласие на уничтожение учетных дел расстрелянных польских военнопленных, после чего все дела были сожжены по личному указанию Шелепина.

Это в какой-то мере подтверждает справка от 1 июня 1995 г., подписанная начальником управления ФСБ РФ генерал-лейтенантом А. А. Краюшкиным, в которой сообщается, что весной 1959 г. на основании “указания А. Шелепина… два сотрудника (фамилии их известны, но они умерли) в течение двух недель сжигали эти дела в печке в подвальном помещении дома по ул. Дзержинского. Никакого акта в целях сохранения секретности не составлялось” (Филатов. Кольцо “А”. № 34, 2005, с. 118).

В дополнение к информации генерала Краюшкина, в исследовании “Катынский синдром” сообщается, что 18 апреля 1996 г. следователь ГВП С. В. Шаламаев допросил “бывшего сотрудника архива КГБ И. Смирнова, который подтвердил, что на Лубянке было сожжено несколько ящиков документов” (Катынский синдром, с. 396). В разговоре с авторами С. Шаламаев добавил, что бывшие сотрудников архива КГБ СССР заявили, что сожжение учетных дел польских военнопленных происходило в марте 1959 г. в подвале дома по ул. Дзержинского и продолжалось около двух недель.

Казалось бы, с такими утверждениями не поспоришь. Однако возникает вопрос. Документы, полностью раскрывающие характер акции в отношении пленных поляков: решение Политбюро, записки Берии и Шелепина — сохранили, а вот акт об уничтожении учетных дел, якобы “в целях сохранения секретности”, не составили.

Все это напоминает известный миф о Гохране, откуда руководители Советского государства якобы без расписок брали произведения ювелирного искусства для подарков иностранным гостям. Возможно, генсеки ЦК КПСС и не писали расписок, но работники Гохрана, которые обеспечивали сохранность ценностей, все скрупулезно актировали. В противном случае им пришлось бы отвечать самим. В вопросах уничтожения сверхсекретных документов подход всегда был аналогичным.

Ситуация с сожжением катынских документов стала еще более запутанной, когда выяснилось, что Хрущев весной 1959 г. не дал согласия на уничтожение учетных дел. Об этом авторам сообщил в феврале 2006 г. один из близких друзей А. Н. Шелепина, бывший второй секретарь ЦК Компартии Литвы В. И. Харазов. Многолетняя дружба Шелепина и Харазова достаточно подробно описана в книге Л. Млечина “Железный Шурик”.

По словам Харазова, в начале 1960-х годов после ухода из КГБ, будучи секретарем ЦК КПСС, Шелепин в доверительной беседе заявил ему, что “Хрущев, ознакомившись с запиской, отказался дать согласие на уничтожение учетных дел расстрелянных польских военнопленных, заявив, пусть все остается как есть” (Швед. Игра в поддавки. “Фельдпочта”, № 11/117, 2006).

Поводом для разговора друзей о “Катынском деле” послужила какая-то ситуация в Польше. Шелепин высказал серьезную обеспокоенность тем, что в результате непродуманного решения Хрущева сохранены документы расстрелянных в 1940 г. поляков, которые в будущем могут стать источником серьезных проблем для СССР. Харазов запомнил этот разговор, так как его поразило, что Шелепин говорил о расстрелянных пленных польских офицерах.

Считать, что катынские документы были уничтожены без согласия Хрущева только по личному распоряжению Шелепина, как утверждается в справке ФСБ, абсурдно.

В конце 1950-х годов Шелепин был искренне предан Хрущеву и не предпринимал никаких серьезных действий без его согласия. Помимо этого, Шелепин хорошо понимал, что в Комитете наверняка найдется “доброжелатель”, который обеспечит поступление “наверх” информации о самоуправстве председателя.

Если бы Хрущев дал согласие на уничтожение учетных дел, Шелепин не позволил бы уничтожить их без акта и, как уже говорилось, лично проконтролировал бы исполнение. В то же время, как выясняется, вопрос уничтожения сверхсекретных катынских документов решался в КГБ на уровне работников архивной службы. Удивительно, но этот факт не вызвал вопросов у следователей Главной военной прокуратуры.

Кто дал указание об уничтожении документов по Катыни из архива КГБ и когда они были уничтожены — остается очередной катынской тайной.

Следствие длиной в 14 лет


22 марта 1990 г. прокуратурой Харьковской области Украинской ССР по факту обнаружения в лесопарковой зоне г. Харькова захоронений неизвестных лиц с признаками насильственной смерти было возбуждено уголовное дело, которое впоследствии передано в ГВП, где оно было принято к производству 30 сентября того же года, как уголовное дело № 159 “О расстреле польских военнопленных из Козельского, Осташковского и Старобельского спецлагерей НКВД в апреле-мае 1940 г.”. 21 сентября 2004 г. Главной военной прокуратурой РФ это дело было прекращено.

Назначая следствие по уголовному делу № 159, главный военный прокурор СССР Александр Катусев ориентировал следственную бригаду на правовое оформление политического решения Горбачева о признании виновными руководителей НКВД. Делу следовало придать юридически законченную форму и закрыть за смертью обвиняемых. Эта установка действовала до конца следствия.

“Козыревщина” в то время довлела не только в международной политике, но в общественно-политической жизни России в целом. Поэтому не удивительно, что до 1995 г. проводимое следствие базировалось на заключении комиссии экспертов Главной военной прокуратуры по уголовному делу № 159 от 2 августа 1993 г. (Катынский синдром, с. 396, 446), представлявшем последовательно изложенную польскую версию катынского преступления. Судя по некоторым лексическим оборотам речи в тексте заключения, отдельные его части были дословно взяты из польских источников и дословно переведены на русский язык.

Вот не совсем свойственные русскому языку обороты речи: “Оно ввергло СССР в действия” (с. 454 “Катынского синдрома”), “Не менялось стремление не распускать” (стр. 461), “Не выдержало проверки материалами” (с. 476), “которым полагался статус” (с. 486) и т. д. Не случайно вышеупомянутое заключение российских экспертов впервые было опубликовано в 1994 г. в Варшаве (на польском языке). На русском языке заключение впервые увидело свет в 2001 г. в книге “Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях” (Катынский синдром, с. 446—494).

Создается впечатление, что комиссия экспертов ГВП РФ при расследовании дела № 159 полностью положилась на выводы польской экспертизы 1988 г. и выводы Технической комиссии ПКК 1943 г. В своем заключении от 2 августа 1993 г. она сформулировала следующий вывод: “…сталинское руководство грубо нарушило Рижский мирный договор и договор о ненападении между СССР и Польшей 1932 г. Оно ввергло СССР в действия, которые попадают под определение агрессии согласно конвенции об определении агрессии от 1933 г. …” Таким образом, ввод частей Красной Армии в сентябре 1939 г. на территорию Западной Белоруссии и Украины был квалифицирован как “агрессия” (Катынский синдром, с. 454).

Эксперты сочли, что “материалы следственного дела содержат убедительные доказательства наличия события преступления — массового убийства органами НКВД весной 1940 г. содержавшихся в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях НКВД 14 522 (так в тексте) польских военнопленных… Доказано также, что единым умыслом одновременно в тюрьмах… были расстреляны 7 305 поляков, в том числе около 1000 офицеров” (Катынский синдром, с. 489).

Эксперты квалифицировали уничтожение 21 857 польских военнопленных из лагерей и заключенных следственных тюрем как “тягчайшее преступление против мира, человечества и военное преступление, за которое должны нести ответственность И. В. Сталин, В. М. Молотов и другие члены Политбюро ЦК ВКП(б)…” (Катынский синдром, с. 491). Уничтожение польских военнопленных и заключенных на основании статей 171 и 102 УК РСФСР было квалифицировано как “геноцид” (Катынский синдром, с. 492).

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) было определено “как надправовое, ставящее свое решение и его исполнителей, включая органы НКВД, выше закона”. Также было отмечено, что “Особые совещания были неправомочны принимать решения в отношении военнопленных…” (Катынский синдром, с. 485).

Эксперты пришли к выводу, что “Все польские военнопленные… а также 7 305 поляков, расстрелянных… в тюрьмах… подлежат полной реабилитации как невинные жертвы сталинских репрессий, со справедливым возмещением морального и материального ущерба” (Катынский синдром, с. 492).

Относительно противоправных действий польских граждан против граждан России или против Советской России в 1918 — 1939 гг. и их заявлений в плену о том, что после освобождения они “направят оружие против Красной Армии”, эксперты сделали следующие выводы: “…чем бы ни занимались до 1939 г. польские военнопленные или заключенные поляки, эти действия являлись внутренним делом Польши… Поскольку поляки в это время находились в плену и их намерения в практические действия не претворялись, следует признать, что в их поведении также отсутствовал состав какого-либо преступления” (Катынский синдром, с. 485).

Крайне жесткими были оценки экспертов результатов советской эксгумации 1944 г. “Сообщение Специальной комиссии под руководством Н. Н. Бурденко, выводы комиссии под руководством В. И. Прозоровского, проигнорировавшие результаты предыдущей эксгумации… следует признать не соответствующими требованиям науки, постановления — не соответствующими истине и потому ложными.

Проведенный польскими экспертами анализ “Сообщения Специальной комиссии…” является полностью обоснованным с научно-исторической точки зрения и доказательно ставящим под сомнение состоятельность выводов Специальной комиссии под руководством Н. Н. Бурденко” (Катынский синдром, с. 493). Все имевшиеся в то время доказательства наличия в 1940—1941 гг. под Смоленском лагерей с польскими военнопленными эксперты не приняли к сведению.

Что можно сказать по поводу заключения экспертов ГВП? Учитывая, что наше исследование в основном посвящено спорным вопросам, которые вызывает заключение экспертов ГВП, коснемся лишь нескольких моментов.

Прежде всего, необходимо отметить, что в работе экспертной комиссии ГВП четко просматривается широкое применение известного принципа западной юриспруденции “per se”, т. е. когда событие рассматривается само по себе, вне связи с событиями, ему предшествовавшими. Помимо этого эксперты в оценке польско-советских отношений и катынской проблемы широко применяли двойные стандарты.

В результате Польша, на протяжении двух десятилетий (1919—1939 гг.) занимавшая крайне агрессивную и недружественную позицию в отношении СССР, предстала в заключении экспертов ГВП как жертва международного агрессора — Советского Союза.

Как уже отмечалось, эксперты ГВП утверждали, что “чем бы ни занимались до 1939 г. польские военнопленные или заключенные поляки, эти действия являлись внутренним делом Польши…”. Этим утверждением эксперты фактически оправдывали преступные действия польской военщины и властей, приведшие к гибели в польском плену в 1919—1922 гг. десятков тысяч советских красноармейцев.

Зато гибель польских военнопленных в советском плену эксперты квалифицировали как “тягчайшее преступление против мира, человечества и военное преступление”. Тем самым эксперты ГВП отказали советским властям в праве наказать польских офицеров, виновных в военных преступлениях.

Дальнейшие “натяжки” и неточности, содержащиеся в заключении экспертов ГВП 1993 г., нет нужды перечислять. Это заключение, по утверждению одного из его авторов, российского историка и политолога проф. И. Яжборовской, в 1994 г. было поддержано (?) Главной военной прокуратурой России. Однако дальнейшее развитие событий показало, что для подобных утверждений у Яжборовской было мало оснований. Сама Яжборовская в интервью газете “Жечпосполита” подтвердила, что “в 1995 г. новый прокурор, начавший вести это дело, получил четкие указания: ограничиться поиском виновных среди состава Политбюро…” (“Жечпосполита”, 5 авг. 2005 г.)

Фактически на основании заключения комиссии экспертов старший военный прокурор ГВП РФ А. М. Яблоков 13 июля 1994 г. подготовил и вынес постановление о прекращении уголовного дела № 159. В этом постановлении “Сталин и приближенные к нему члены Политбюро ЦК ВКП(б) Молотов, Ворошилов, Калинин, Каганович, Микоян и Берия; руководители НКВД/НКГБ/МГБ СССР и исполнители расстрелов на местах признавались виновными в совершении преступлений, предусмотренных статьей 6, пункты “а”, “б”, “в” Устава международного военного трибунала (МВТ) в Нюрнберге (преступления против мира, человечества, военные преступления), и геноциде польских граждан” (Катынский синдром, с. 400).

Однако руководство ГВП, а затем и Генеральной прокуратуры РФ с указанной выше квалификацией катынского преступления не согласилось. Постановление от 13 июля 1994 г. было отменено, и дальнейшее расследование было поручено другому прокурору (Катынский синдром, с. 491).

С назначением нового руководителя следственной бригады подходы к уголовному делу № 159 несколько изменились, но основные политические установки остались прежними. Следствие исходило из безусловной вины сталинского руководства за гибель польских военнопленных. Другие версии не рассматривались. Расследование продолжилось и завершилось лишь через десять лет, 21 сентября 2004 г.

Постановление и основная информация по делу засекречены. Однако кое-что о результатах расследования дела № 159 можно узнать из ответа начальника управления надзора за исполнением законов о федеральной безопасности генерал-майора юстиции В. К. Кондратова Председателю правления Международного историко-просветительского, благотворительного и правозащитного общества “Мемориал” А. Б. Рогинскому.

Процитируем этот ответ: “…Расследованием установлено, что в отношении польских граждан, содержавшихся в лагерях НКВД СССР, органами НКВД СССР в установленном УПК РСФСР (1923 г.) порядке расследовались уголовные дела по обвинению в совершении государственных преступлений.

В начале марта 1940 г. по результатам расследования уголовные дела переданы на рассмотрение внесудебному органу — “тройке”, которая рассмотрела уголовные дела в отношении 14 542 польских граждан (на территории РСФСР — 10 710 человек, на территории УССР — 3 832 человека), признала их виновными в совершении государственных преступлений и приняла решение об их расстреле.

Следствием достоверно установлена гибель в результате исполнения решений “тройки” 1803 польских военнопленных, установлена личность 22 из них.

Действия ряда конкретных высокопоставленных должностных лиц СССР квалифицированы по п. “б” ст. 193-17 УК РСФСР (1926 г.) как превышение власти, имевшее тяжелые последствия при наличии особо отягчающих обстоятельств. 21.09.2004 г. уголовное дело в их отношении прекращено на основании п. 4 ч. 1 ст. 24 УПК РФ за смертью виновных.

В ходе расследования по делу по инициативе польской стороны тщательно исследовалась и не подтвердилась версия о геноциде польского народа в период рассматриваемых событий весны 1940 года…

Действия должностных лиц НКВД СССР в отношении польских граждан основывались на уголовно-правовом мотиве и не имели целью уничтожить какую-либо демографическую группу.

…Российская прокуратура уведомила Генеральную прокуратуру Республики Польша о завершении следствия по данному уголовному делу и о готовности предоставления возможности ознакомления с 67 томами уголовного дела, не содержащими сведений, составляющих государственную тайну.

30 марта 2006 г. авторы настоящего исследования встретились в Главной военной прокуратуре Российской Федерации с генерал-майором юстиции Валерием Кондратовым и руководителем следственной бригады ГВП по “Катынскому” уголовному делу № 159 полковником юстиции Сергеем Шаламаевым.

Генерал Кондратов и полковник Шаламаев подтвердили информацию о том, что Главная военная прокуратура исследовала ситуацию в отношении 10 685 поляков, содержавшихся в тюрьмах Западной Белоруссии и Западной Украины. Согласно предложению Берии и решению Политбюро ЦК ВКП(б) подлежали расстрелу 11 000 польских заключенных. Однако в записке Шелепина указано, что было расстреляно лишь 7 305 содержавшихся в тюрьмах поляков. Судьба 3 695 оказалась неясной.

В отношении судьбы 7 305 заключенных из тюрем Западной Украины и Западной Белоруссии, фигурирующих в “записке Шелепина”, Главная военная прокуратура РФ предполагает, что все эти люди были во внесудебном порядке расстреляны сотрудниками НКВД СССР в апреле-мае 1940 г.

Никакими официальными сведениями о результатах польских раскопок и эксгумаций 1994 — 96 гг. в Козьих Горах, Медном и Пятихатках ГВП РФ не располагает. К материалам уголовного дела № 159 данные этих польских эксгумаций не приобщались, как и данные более поздних польско-украинских эксгумаций на спецкладбище в Быковне (г. Киев).

Во время беседы выявилась односторонность правовой позиции Главной военной прокуратуры в “Катынском деле”. Это обусловлено тем, что расследование уголовного дела № 159 с самого начала сотрудниками прокуратуры проводилось в очень узких временных рамках (весна 1940 г.), а также, как отмечалось, в рамках единственной, заранее заданной следствию версии о безусловной вине руководства СССР в катынском расстреле.

Расследование этой версии проводилось при соблюдении целого ряда формальных юридических ограничений со стороны российского уголовно-процессуального законодательства, весьма несовершенного в вопросах исследования и последующей правовой оценки противоречивых исторических и политических проблем.

В результате следствие не рассмотрело один из основных эпизодов сообщения Специальной комиссии Н. Н. Бурденко 1944 г. Речь идет о переводе весной 1940 г. части осужденных польских военнопленных в три лагеря особого назначения под Смоленском.

Также не была исследована информация о фактах расстрелов немецкими оккупационными властями в районе Козьих Гор и в других местах западнее Смоленска в конце лета, осенью и в начале декабря 1941 года нескольких тысяч польских граждан, одетых в польскую военную форму.

Следователям российской военной прокуратуры было запрещено в рамках уголовного дела № 159 увязывать расстрел части польских военнопленных в 1940 г. с военными преступлениями, совершенными польской стороной в ходе польско-советской войны 1919—1920 гг., а также с гибелью в польском плену большого количества военнопленных и интернированных советских граждан в 1919—1922 гг.

В результате это существенно ослабило позиции российской стороны в российско-польском катынском конфликте.

Перспективы “Катынского дела”


Оценивая современную ситуацию с “Катынским делом”, следует признать, что для России вырисовываются весьма пессимистичные перспективы.

Вызывает озабоченность самоуспокоенность российских юристов и должностных лиц, базирующаяся на ложном мнении, что тема Катыни закрыта с юридической и политической точек зрения. Однако “Катынское дело” давно приобрело международный политический характер и не может быть закрыто в одностороннем порядке.

Вот что по этому поводу заявил председатель исполкома Конгресса интеллигенции России, бывший руководитель администрации Президента РФ С. Филатов: “Катынь — есть и будет, видимо, еще очень долго театром острейшей политической борьбы. Тему Катыни не замолчать и не “закрыть” (Филатов. “Кольцо “А”. № 34 за 2005 г.). По данному поводу неоднократно аналогично высказывался Президент Польши Л. Качиньский.

Процесс принуждения России к покаянию за Катынь поляки стремятся превратить во второй “Нюрнбергский процесс”. Надо учитывать, что в недрах политической Европы зреет мысль устроить аналогичный процесс над коммунизмом. “Катынское дело”, как наиболее информационно раскрученное “международное преступление” большевиков, может послужить исходным моментом для организации такого процесса.

В случае его проведения суд над “преступлениями” коммунизма плавно перетечет в суд над СССР и его историей. О подобных перспективах заявил выступивший на ежегодной Катынской конференции (28.05.2005 г.) проф. Войцех Матерский (Памятных. “Новая Польша”, № 5, 2005). Он подчеркнул, что за катынское преступление ответственна “вся советская политическая система, партия — государство”. Матерский сожалел, что отсутствует возможность выдвинуть обвинение “в отношении современного российского государства”. Такая возможность полякам может представиться, если Россия не откажется от “страусиной” тактики.

При этом не следует забывать о многомиллиардных компенсациях, которая польская сторона может потребовать у России за погибших польских военнопленных. И хотя некоторые польские политики громогласно отвергают даже саму мысль о каких-либо материальных компенсациях за погибшую “польскую элиту”, история польско-советско-российских отношений свидетельствует об ином. В 1989 г. Польша поставила вопрос о возмещении Советским Союзом материального ущерба гражданам польского происхождения, пострадавшим от сталинских репрессий. Подобным путем Польша стремилась ликвидировать свою задолженность Советскому Союзу в размере 5,3 млрд инвалютных руб., т. е. по тогдашнему курсу более 8 млрд долларов США. Как удалось выяснить, долг Польше в начале 1990-х годов списали. Вероятно, эту тактику Польша продолжит и в будущем.

В последние годы поляки активизировали работу по привлечению союзников в международном плане. В апреле 2005 года Сейм Литвы принял резолюцию “О годовщине убийств в Катыни”. В начале декабря того же года в Париже была открыта мемориальная доска в память о жертвах Катыни. Надпись на доске гласит: “Памяти 21 857 польских пленных… жертв цинично задуманного преступления против мира, безнаказанного геноцида, который осужденная Москва упорно отрицает по сей день”. Памятник расстрелянным в Катыни польским офицерам давно стал достопримечательностью Нью-Йорка.

5 апреля 2006 г. газета “Жечпосполита” опубликовала интервью Аллена Пола (Allen Paul) — американского политолога и публициста, советника комиссии Конгресса США, автора недавно изданной в Польше книги “Катынская резня и триумф правды”. Аллен Пол квалифицирует “катынскую расправу как геноцид”. В этой связи он, будучи в 2006 г. в Варшаве, официально предложил польским властям обратиться к американской “Polonia” (организации польских эмигрантов) с тем, чтобы она ходатайствовала перед Конгрессом Соединенных Штатов о возобновлении расследования катынского преступления, которое комиссия Конгресса вела в 1951—1952 гг.

Комиссия Р. Мэддена, как ее тогда называли, единогласно признала вину СССР и рекомендовала Конгрессу подать иск в Международный трибунал. Однако этого не произошло, так как Советский Союз в то время имел доминирующие позиции в Восточной Европе, в связи с чем представители Государственного департамента не поддержали это предложение.

Несмотря на скептическое отношение председателя Конгресса американской “Polonia” (КАП) Фрэнка Спуля к предложению А. Пола, последний уверен, что шансы на успех есть. Не говоря уже о поддержке шестнадцати американских конгрессменов, имеющих польские корни, А. Пол залогом успеха считает следующее.

Во-первых, то, что представители американских властей сегодня абсолютно уверены в том, кто “несет ответственность за расстрел польских военнопленных”, во-вторых, что “время заискивания Америки перед Сталиным давно кануло в историю”, и, в-третьих, по мнению А. Пола, сегодня “Польша является союзником Америки, а Россия лишь партнером”. Так что “старые американские дрожжи” могут придать катынскому процессу новый импульс (Швед. “Katyn с американским акцентом”. “Фельдпочта”).

Ясно одно, польская сторона настроена решительно. Она успешно использует оборонительную, пассивно-выжидательную позицию России для наращивания масштаба претензий, накопления доказательных материалов и дальнейшего формирования в свою пользу общественного мнения, как в Польше, так и в России.

Например, на 17 сентября 2007 г., в 68-ю годовщину вступления частей Красной Армии на территорию Западной Белоруссии и Западной Украины, польские власти запланировали всепольский просмотр фильма известного польского режиссера Анджея Вайды “Post Mortem. Катынская повесть”. Антирусский настрой в этот день, вероятно, превзойдет тот уровень, который поляки продемонстрировали 17 сентября 2006 г.

Россия же, завершив уголовное дело № 159, не предпринимает никаких активных действий и лишь пытается сохранить существующий “status quo” в трактовке катынской трагедии, в надежде на то, что прагматизм в Польше в конце концов возьмет верх.

Позиция Главной военной прокуратуры, несмотря на факты, вскрытые в ходе независимого расследования “Катынского дела”, и при новом руководстве также остается неизменной. Утверждается, что, поскольку “подлинность документов Политбюро ЦК ВКП(б) по Катыни, приобщенных к материалам этого дела, не вызывает сомнения”, возобновление следствия по уголовному делу № 159 нецелесообразно. Эту позицию Главная военная прокуратура вновь подтвердила в своем ответе от 19 января 2007 г. депутату Андрею Савельеву на просьбу последнего о возобновлении следствия по факту гибели польских военнопленных.

Нет смысла повторять вопросы, которые возникают при изучении противоречий в “исторических” документах из “закрытого пакета № 1”. Помимо этого, как быть с неопровержимыми фактами, свидетельствующими о том, что польские военнослужащие и гражданские лица содержались в 1940—41 гг. в трех “лагерях особого назначения” к западу от Смоленска? Можно ли продолжать игнорировать свидетельства о том, что нацисты осенью 1941 г. расстреливали польских офицеров и солдат в Козьих Горах? Не пора ли выяснить, что за польские офицеры и полицейские (не из Литвы и Латвии, а с территории бывшей Польши) в 1940 г. содержались в лагерях Заполярья, Магадана и на строительстве Беломоро-Балтийского канала?

Ответа на эти вопросы у Главной военной прокуратуры нет. Все это вызывает другой естественный вопрос. Если российская сторона обладает обширным фактическим материалом, способным существенно скорректировать господствующую версию о катынском преступлении, почему он не предъявляется общественности?

Ведь самое страшное обвинение советского руководства в катынской трагедии уже прозвучало. Казалось бы, при появлении новых фактов, противоречащих официальной версии, следовало бы бросить все силы на их проверку и установление истины. Однако какого-либо вразумительного объяснения позиции российской стороны в катынском вопросе мы так и не нашли. Последствия подобного поведения могут быть для России непредсказуемыми.

Удастся ли России отбить грядущую атаку польских историков, юристов, политиков и общественности в “Катынском деле”?

2010 год, новый виток страстей вокруг "Катынского дела"...

Литература:

А н д е р с В. Без последней главы / Пер. с польского Т. Уманской. Послесловие Н. Лебедевой. “Иностранная литература”, № 11, 12, 1990. http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth_pages.xtmpl?Key=191728page=7.

Беседа представителей проекта “Правда о Катыни” с сотрудниками ГВП РФ 30 марта 2006 г. Интернет-сайт “Правда о Катыни”.

Б у ш и н В. С. “Мы и время” (Минск), № 27—28, июль 1993 г.

В а й д а А. Кино и всё остальное /Анджей Вайда. М., Вагриус, 2005.

Военно-исторический журнал, № 8, 1991.

“Газета Выборча”/Gazeta Wyborcza (Польша). 03 марта 2006 г.

“Газета выборча”/Gazeta Wyborcza (Польша). 09 марта 2006 г.

Г о р б а ч е в М. С. Жизнь и реформы. Кн. 2. М., 1995.

Документы из “закрытого пакета № 1”: РГАСПИ, ф. 17, оп. 166, д. 621, лл. 130—133, л. 134, л. 135, лл. 136—137, л. 138, л. 139, л. 140.

К а р п о в В. В. Генералиссимус. Историко-док. изд. (в 2 кн.). Калининград: ФГУИПП “Янтар. сказ”, 2002.

Катынь. Пленники необъявленной войны. Документы, материалы. Отв. составитель Н. С. Лебедева. М., Демократия, 1999.

К о з л о в В. П. Обманутая, но торжествующая Клио. М., РОССПЭМ, 2001.

“Lenta.Ru” 16 января 2002. Путин в Польше: обещания вместо извинений.

“Lenta.Ru” 23 марта 2005 г. http://novosti.eduardpankov.ru/all/news/nmd5h2y105

М а ц к е в и ч Ю. Катынь. Пер. с польского Сергея Крыжицкого. Изд-во “Заря”. Лондон, Канада. 1988.

М л е ч и н Л. Железный Шурик. М., изд-во “Эксмо”, изд-во “Яуза”, 2004.

М у х и н Ю. Антироссийская подлость. Москва, Крымский мост-9Д, Форум, 2003.

“Новая газета”. № 22, 1996.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. М., Книга и бизнес, 1995.

П а м я т н ы х А. Катынская конференция в Королевском замке. “Новая Польша”. № 7—8, 2005.

Планомерное истребление. Беседа с директором Института национальной памяти Леоном Кересом. “Новая Польша”, № 3, 2005.

Польша подает в суд за расправу в Катыни. NEWSru. 24 апреля 2006 г.

П о м я н о в с к и й Е. К истории дезинформации. “Новая Польша”. № 5. 2005.

Постановление ГКО № 903сс от 17 ноября 1941 г. РГАСПИ, ф. 644, оп. 1, д. 14, л. 101.

Постановление ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 г. Собрание законов СССР. 1935. № 11.

Приказ НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 года. АП РФ, ф. 35, оп. 8, д. 212.

Пресс-конференция Путина в Варшаве. NEWSru. 16 января 2002 г.

“Родина”, № 12, 1995.

Р о к о с с о в с к и й К. Победа не любой ценой. М., Яуза. Эксмо, 2006.

“Rzeczpospolita”. 05 апреля. 2006 г. Интервью Аллена Пола.

“Rzeczpospolita”. 05 августа 2005 г. Интервью И. Яжборовской.

Р у д и н с к и й Ф. М. “Дело КПСС” в Конституционном суде. М., Былина, 1999.

Собрание законов СССР. № 11, 1935.

Эпоха Сталина: события и люди. Энциклопедия. М., изд-во “Эксмо”, изд-во “Алгоритм”, 2004.

Ш в е д В. Игра в поддавки. “Фельдпочта”, № 11 (117), 27 марта—2 апреля 2006 г.

Ш в е д В. Katyn с американским акцентом. “Фельдпочта”, № 14 (120), 17—23 апреля 2006 г.

Ш е л е п и н А. Н. История суровый учитель. “Труд”, 14 марта 1991 г.

Ф и л а т о в С. Катынь — трагедия не только Польши, но и России. Лит. журнал “Кольцо “А”, № 34, 2005.

Я к о в л е в А. С. Цель жизни. Записки авиаконструктора. М., изд-во политической литературы, 1987 г. (пятое издание).

Я ж б о р о в с к а я И. С., Я б л о к о в А. Ю., П а р с а д а н о в а В. С. Катынский синдром в советско-польских отношениях. М., РОССПЭН, 2001.

3 часть



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх