,


Наш опрос
Как изменилась Ваша зарплата в гривнах за последние полгода?
Существенно выросла
Выросла, но не существенно
Не изменилась
Уменьшилась, но не существенно
Существенно уменьшилось
Меня сократили и теперь я ничего не получаю


Показать все опросы
Other


Курсы валют


Курсы наличного обмена валют в Украине

Внешний вид


Правда о Катыни
  • 8 мая 2010 |
  • 00:05 |
  • Fess |
  • Просмотров: 63760
  • |
  • Комментарии: 1
  • |
Так случилось, что среди людей поселилось крепкое убеждение о "Катынском деле" как о преступлении СССР против польских военнопленных. Так ли это? Дать объективный ответ с точки зрения истории не представляется возможным. Но все чаще слышны именно политические оценки этого преступления.
Предлагаю самостоятельно ознакомится с некоторыми соображениями о лживости распространенного мнения.
Тайны Катыни



Всегда и во всем впереди шествует Ложь, увлекая глупцов пошлой своей крикливостью. Последнею и поздно приходит Правда, плетясь вслед за хромым временем.

Б. Г р а с и а н


Решающую роль в “Катынском деле” сыграли кремлевские документы из “закрытого пакета № 1”, свидетельствующие о вине советского руководства за расстрел польских военнопленных весной 1940 г. Более весомого аргумента, казалось бы, трудно представить. Однако вопиющая небрежность в оформлении этих документов, недопустимая для Политбюро, ошибки и противоречия в их содержании, загадочные перерывы в хранении заставляют ставить вопрос о степени надежности и достоверности информации, содержащейся в кремлевских документах.

“Исторические” документы


Катынские документы из “закрытого пакета № 1” часто называют “историческими”. Первой про “историчность” заговорила польская сторона, стремясь тем самым дополнительно усилить их политическую и юридическую значимость, а также лишний раз подчеркнуть тот факт, что опубликование этих документов как бы подвело окончательную черту под научными дискуссиями историков по Катыни.

Придание документам из “закрытого пакета № 1” статуса “исторических” позволило во многом обесценить и дезавуировать весь остальной массив информации по “Катынскому делу”. На содержащиеся в этом массиве многочисленные факты, доказывающие причастность нацистской Германии к катынскому преступлению, просто перестали обращать внимание.

В настоящее время в научный оборот введены четыре документа из катынского “закрытого пакета № 1”. Это записка Берии Сталину № 794/Б от “__” марта 1940 г. с предложением о расстреле польских военнопленных, выписка с решением Политбюро ЦК ВКП(б) № П13/144 от 5 марта 1940 г. по “Вопросу НКВД” (два экземпляра), стр. 9 и 10 из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП(б) № 13-оп за 1940 г. и записка Шелепина Хрущеву Н-632-ш от 3 марта 1959 г.

“Закрытый пакет № 1” 24 сентября 1992 г. был “случайно” (?) обнаружен в Архиве Президента РФ комиссией в составе руководителя президентской администрации Ю. В. Петрова, советника Президента Д. А. Волкогонова, главного архивиста РФ Р. Г. Пихоя и директора Архива А. В. Короткова. В исследовании “Катынский синдром” рассказывается, что “документы оказались настолько серьезными, что их доложили Борису Николаевичу Ельцину. Реакция Президента была быстрой: он немедля распорядился, чтобы Рудольф Пихоя как главный архивист России вылетел в Варшаву и передал эти потрясающие документы президенту Валенсе” (Катынский синдром, с. 386).

14 октября 1992 г. Р. Пихоя, по поручению Ельцина, вручил в Варшаве президенту Польши заверенные ксерокопии всех обнаруженных документов. Второй комплект ксерокопий А. Макаров и С. Шахрай в тот же день представили в Конституционный суд РФ, где они — внимание! — оказались весьма кстати. В то время Конституционный суд рассматривал известное “дело КПСС”. Документы из “закрытого пакета № 1” стали преподноситься сторонниками Ельцина как главное доказательство “бесчеловечной сущности” коммунистического режима. Такие внезапные политические актуализации сопровождают всю историю катынских документов. Они приобрели исклю-чительное свойство — появляться в нужный момент и в нужное время.

В польско-российских отношениях после обнародования “кремлевских” документов начался новый этап. Теперь при появлении любых свидетельств, серьезно подрывающих польскую точку зрения на “Катынское дело”, польская сторона апеллирует к “историческим документам”, как к истине в последней инстанции.

Главный редактор журнала “Новая Польша” профессор Ежи Помяновский, к примеру, призывает “…извлечь гласные правовые последствия из памятного, заслуживающего уважения акта высших российских властей. Президент Российской Федерации Борис Ельцин вручил исторические документы — в том числе постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года — президенту Польши Леху Валенсе, торжественно подтвердив, что польские офицеры, интернированные в Старобельске, Козельске, Осташкове, были казнены весной 1940 г. по приказу Сталина” (“Новая Польша”, № 5, 2005).

Правда, Е. Помяновский допустил традиционную польскую неточность. Президент Ельцин лично не вручал документы Валенсе. Однако польскому профессору уж очень хотелось до предела повысить статус события. Это, между прочим, характерный для “Катынского дела” пример — беззастенчивое искажение польской стороной, казалось бы, всем известных фактов.

Обнаружение “исторических” документов по Катыни сопровождает шлейф труднообъяснимых странностей. При передаче документов Р. Пихоя публично заявил в Варшаве Л. Валенсе, что якобы президент Ельцин узнал о документах только после возвращения из Бишкека 11 октября 1992 г. Но спустя несколько дней, уже в Москве, тот же Пихоя в официальном интервью сказал представителю Польского агентства печати, что Ельцин знал о содержании документов с декабря 1991 года.

15 октября 1992 г. польское телевидение транслировало интервью самого Ельцина. Говоря о нравственной стороне “Катынского дела”, он воскликнул: “Сколько же надо цинизма, чтобы скрывать правду полвека! Каким же цинизмом должны были обладать Горбачев и Ярузельский!” А в конце непредсказуемый российский Президент вдруг заявил, что в той “Особой папке” № 1 по Катыни, которую передал ему Горбачев, “постановления Политбюро не было”. Но тогда каким образом оно оказалось в “коллекции документов”, переданных Л. Валенсе и в Конституционный суд РФ? В ответ на вопросы Ельцин лишь загадочно буркнул: “В конце концов мы его нашли”. Когда? Где? Кто? (Бушин. “Преклоним колени, пани…”. Минск. “Мы и время”, № 27—28, июль 1993 г.).

Оскорбленный Горбачев не остался в долгу и с присущей ему патетикой заметил: “Почему Ельцин молчал почти десять месяцев? Почему не передал документы Леху Валенсе, когда тот минувшей весной приезжал в Москву и посетил Катынь? Каким же цинизмом надо обладать!”.

Чем была обусловлена почти десятимесячная пауза с обнародованием документов? Напомним, что в мае 1992 г. в Москву приезжал президент Польши Л. Валенса. Его визит, несомненно, напомнил Ельцину о секретах “закрытого пакета № 1”, полученного им от Горбачева 24 декабря 1991 г. Но Ельцин предпочел тогда Валенсе катынские документы не передавать. Почему? Возможно, ждал более удобного (?) момента, а может, “подель-ники” просто требовали время для “корректировки” содержания этих документов? Вспомним, сколько фальшивок, дискредитирующих советский период, появилось в начале 90-х годов прошлого столетия.

Упомянем лишь две наиболее известные, запущенные в оборот в начале 1990-х. Так называемый “совместный приказ Берии и Жукова № 0078/42 от 22 июня 1944 г. о выселении украинцев в Сибирь” и “Справка к записке Зайкова” о захоронении Советским Союзом химического оружия в Балтийском море. Обе фальшивки наделали в свое время много шума. На доказательство их поддельности у российских специалистов ушло немало времени и сил.

Заявления руководителей архивной службы России о “безусловной сохранности” всех документов из “Особой папки” и “закрытых пакетов” следует воспринимать с определенной долей скепсиса. Достаточно вспомнить историю про то, как Горбачев в свое время ненавязчиво предлагал заведующему Общим отделом ЦК КПСС Валерию Болдину уничтожить секретный дополнительный протокол к пакту Молотова—Риббентропа.

После выступления в 1989 г. на первом Съезде народных депутатов, когда Горбачев на весь мир заявил, что попытки найти подлинник секретного договора не увенчались успехом, он уже не намеками, а прямо спросил Болдина, уничтожил ли тот протоколы? Болдин ответил, что сделать это без специального решения нельзя (Катынский синдром, с. 252).

Бывшие работники Общего отдела ЦК КПСС в частной беседе вначале полностью исключили возможность фальсификации документов из “закрытых пакетов” какими-либо злоумышленниками. Но они вынуждены были признать, что возможность такой фальсификации существовала, если в этом были заинтересованы первые лица партии и государства.

Один из бывших сотрудников Общего отдела ЦК КПСС вспоминает любопытную деталь. По его словам, в 1991 г., накануне распада СССР, заведующий VI сектором (архив Политбюро) Л. Машков “портфелями носил” в кабинет заведующего Общим отделом В. Болдина секретные документы Политбюро, в том числе и из “Особой папки”. Делалось ли это по указанию Горбачева или это была инициатива Болдина, установить не удалось. Также неясно, все ли документы вернулись в архив в первоначальном виде.

Не меньшие возможности изымать и “корректировать” документы сохранились и у администрации Ельцина, представители которой приложили немало усилий для шельмования советского периода в истории России.

“Особая папка” и “закрытые пакеты”


Для читателя, вероятно, представит интерес информация о системе секретного делопроизводства в ЦК КПСС, так как без этого трудно понять, о каких документах идет речь и как они хранились.

В СССР существовали четыре основных грифа секретности — “Для служебного пользования”, “Секретно”, “Совершенно секретно” и “Совершенно секретно особой важности”. Но в практике работы ЦК КПСС применялись еще две специальные категории для особо важных документов — “Особая папка” и “закрытый пакет”. Как правило, “закрытые пакеты” входили в категорию документов с грифом “Особая папка”.

Бумаги, хранившиеся в “закрытых пакетах”, относились к узкому кругу исторических событий и государственных проблем, дополнительно засекреченных в силу разных обстоятельств (например, секретный протокол к пакту Риббентропа—Молотова, информация о предках Ленина, о самоубийстве Н. Аллилуевой и др.). Попасть в “Особую папку” и “закрытый пакет” могли любые документы, в том числе несекретные, вплоть до газетных заметок, частных писем и фотографий — в случае их непосредственного отношения к засекреченной проблеме.

Архивных томов с документами “Особой папки”, как вспоминал Горбачев, в то время было более полутора тысяч (Жизнь и реформы. Кн. 2, с. 349). “Закрытых пакетов”, по свидетельству бывших работников Общего отдела, было значительно меньше — максимум несколько десятков.

Режим доступа к материалам “закрытых пакетов” предписывал серьезные ограничения. В частности, на пакетах имелась приписка типа: “Только для первого лица”, “Вскрыть только с письменного разрешения Генерального секретаря” (в разные периоды формулировки могли меняться, но смысл был именно такой). Даже заведующий Общим отделом ЦК КПСС, лично отвечавший за сохранность “закрытых пакетов”, не имел права без санкции Генсека знакомиться с хранящимися в них документами.

В ЦК КПСС существовал порядок — после избрания нового Генерального секретаря заведующий Общим отделом лично приносил ему “закрытые пакеты” для ознакомления. Генеральный секретарь собственноручно вскры-вал каждый принесенный ему запечатанный “закрытый пакет” и знакомился с документами. После ознакомления Генеральный секретарь вновь лично запечатывал каждый “закрытый пакет”, ставил дату и подпись и возвращал пакет в запечатанном виде заведующему Общим отделом.

Этот порядок нарушил Горбачев. В силу патологической боязни ответ-ственности “он не ставил подписи даже при просмотре “особого пакета № 1”, переложив эту обязательную операцию на Болдина” (Катынский синдром, с. 253). Такое поведение позволяло Горбачеву в критических ситуациях уходить от ответственности, ссылаясь на “незнание”. Примерами служат ситуации с действиями военных в 1989—91 гг., когда Горбачев публично заявлял, что ему неизвестно, кто дал санкцию на применение силы в Тбилиси, Баку, Вильнюсе и т. д.

В 1970-е годы “закрытый пакет” по Катыни длительное время хранился в сейфе Константина Черненко (тогдашнего заведующего Общим отделом ЦК КПСС), затем поступил на хранение в VI сектор Общего отдела (архив) с указанием “Справок не давать, без разрешения заведующего Общим отделом ЦК не вскрывать” (Катынь. Пленники, с. 431).

Об особой секретности этого пакета свидетельствует следующий факт. В интервью журналу “Новая Польша” (№ 11, 2005) бывший член Политбюро ЦК КПСС А. Яковлев рассказал: “В 1985—1989 гг. Горбачев был в постоянной связи с Ярузельским. У них были хорошие личные отношения. В это время генерал Ярузельский настаивал на выяснении подробностей катынского дела. Я от Политбюро руководил в то время работами комиссии по этим вопросам. Это было непростое задание. Я многократно обращался в канцелярию и архив Горбачева, чтобы получить необходимые документы. “Ведь невозможно, чтобы не было никаких бумаг”, — говорил я. “Нету”, — отвечали мне”. А. Яковлев также заявил, что о катынских документах он неоднократно лично спрашивал М. Горбачева, но ответ всегда был отрицательный.

По свидетельству бывших работников Общего отдела ЦК КПСС, в 1985—87 гг. “закрытый пакет” с документами по Катыни в VI секторе был только один. Этот пакет представлял собой увесистый запечатанный почтовый конверт для документов формата А4. Его толщина составляла не менее 2,5—3 см. Одновременно в архиве Общего отдела ЦК КПСС хранились две большие архивные картонные коробки толщиной 30—35 см с различными документами по “Катынскому делу”. Но наиболее важные, совершенно секретные документы по Катыни находились в “закрытом пакете”.

В период до 1987 г. в “закрытом пакете № 1” по Катыни находился оригинал Сообщения комиссии Бурденко. Это было установлено, когда “катынский” пакет был вскрыт по распоряжению М. С. Горбачева в связи с подготовкой к рассмотрению на Политбюро ЦК КПСС одного из “вопросов Смоленского обкома” и с оригинального экземпляра Сообщения комиссии Бурденко необ-ходимо было сделать рабочую ксерокопию.

Основную часть документов, хранившихся внутри “закрытого пакета” по Катыни, в тот момент составляли длинные многостраничные списки, предположительно репрессированных польских офицеров. Возможно, это были акты о приведении в исполнение решений “специальной тройки”, возможно — перечни осужденных Особым совещанием при НКВД или какие-то иные списки. Внутри пакета также находились и другие документы по “Катынскому делу”.

По утверждению Горбачева, в апреле 1989 г. “закрытых пакетов” по Катыни было уже два (Жизнь и реформы. Кн. 2, с. 349). Сообщение комиссии Бурденко после разделения оказалось в “закрытом пакете № 2” (Катынский синдром, с. 381).

“Случайные” находки?

“Случайное” обнаружение в архивах ЦК КПСС и Президента России “исторических документов” является одной из тайн “Катынского дела”. Обстоятельства их нахождения вызывают немало вопросов. В этой связи о злоключениях катынских документов из “закрытого пакета” необходимо поговорить более обстоятельно.

Начались они при Горбачеве, который в книге “Жизнь и реформы” утверждает, что с бумагами по “Катынскому делу” из двух запечатанных пакетов он ознакомился в апреле 1989 г., за несколько дней до визита в Москву руководителя Польши В. Ярузельского, и “в обоих была документация, подтверждающая версию комиссии академика Бурденко. Это был набор разрозненных материалов, и все под ту же версию” (“Жизнь и реформы”. Кн. 2, с. 348).

Однако надо иметь в виду, что после избрания М. С. Горбачева на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, в марте 1985 года, тогдашний заведующий Общим отделом ЦК КПСС А. И. Лукьянов лично приносил ему “закрытый пакет № 1”. Но об этом Горбачев умалчивает и пытается всех убедить в том, что о катынских документах ему стало известно лишь в 1989 г. Однако не вызывает никаких сомнений тот факт, что Лукьянов не мог нарушить установленный в ЦК КПСС порядок ознакомления вновь избранного Генсека с документами из “Особой папки”.

Горбачев утверждает, что никакого решения Политбюро ВКП(б), писем Берии и Шелепина по расстрелу польских военнопленных в апреле 1989 г. в пакетах не было. Где же они находились? С какими же двумя пакетами знакомился Горбачев в 1989 г., если их содержимое принципиально отличалось от содержимого двух пакетов, вскрытых в мае и сентябре 1992 г.? Вероятно, Михаил Сергеевич в очередной раз заврался.

Основной “закрытый пакет № 1”, по утверждению Горбачева, был обнаружен (?) в Особом архиве ЦК КПСС только в декабре 1991 г. По этому поводу Горбачев пишет: “…На подлинный документ, который прямо свидетельствовал бы об истинных виновниках катынской трагедии, мы вышли только в декабре 1991 г., по сути дела, за несколько дней до моей отставки с поста Президента СССР. Именно тогда работники архива, через руководителя аппарата президента, добивались, чтобы я обязательно ознакомился с содержанием одной папки, хранившейся в Особом архиве” (Жизнь и реформы. Кн. 2, с. 348). Это была первая “случайная” и опять-таки предельно актуализированная находка катынских документов.

Следует заметить, что Михаил Сергеевич в деле с катынскими пакетами запутался в “трех соснах”. Если в 1989 г., как утверждает Горбачев, он знакомился с двумя пакетами катынских документов, то получается, что в декабре 1991 г. в архиве обнаружили — внимание! — третий, основной пакет. Однако точно известно, катынских “закрытых пакетов” никогда не было больше двух. Режим их хранения был особый, так что затеряться пакеты не могли.

Зная строжайшую ответственность в ЦК КПСС за работу с документами “Особой папки”, сложно поверить, что до декабря 1991 г. “закрытый пакет № 1” хранился в неизвестном месте. Работником, выполнявшим техническое сопровождение “закрытых пакетов”, являлся сотрудник I сектора Общего отдела ЦК КПСС Виктор Ефимович Галкин. Судя по отметкам и подписям, с “пакетом № 1” он имел дело с апреля 1981 г. по декабрь 1991 г. Все это время он регулярно ходил на работу и никуда не пропадал. Так что Горбачев банально врет, утверждая, что пакет был неожиданно найден в Особом архиве.

“Закрытый пакет № 1” по Катыни после его “обнаружения” в середине декабря 1991 г. принесли Горбачеву, который хранил его у себя в сейфе до передачи Ельцину 24 декабря 1991 г. А. Н. Яковлев в книге “Сумерки” пишет, что передача пакета произошла в его присутствии (см. интернет-сайт “Правда о Катыни”).

По утверждению А. Яковлева, в закрытом конверте находились записка Берии и записки бывших председателей КГБ Ивана Серова и Александра Шелепина, а также решение Политбюро ЦК ВКП(б) о расстреле польских военнослужащих и гражданских лиц. Впоследствии А. Яковлев в своих интервью и мемуарах неоднократно упоминал о том, что в тот день в “закрытом пакете № 1” присутствовала записка И. Серова. Однако в официальной описи переданных Ельцину документов, датированной 24 декабря 1991 г., “записка Серова” не упоминается.

Таинственная “записка Серова” могла бы пролить свет на многие тайны Катыни, но… Возможно, она исчезла потому, что противоречила современной версии “Катынского дела”? Никакого расследования по поводу пропажи не проводилось.

В описи также не фигурируют “протоколы заседаний тройки НКВД СССР и акты о приведении в исполнение решений троек”, которые Шелепин предлагал в 1959 г., в случае уничтожения учетных дел польских военнопленных, сохранить в “Особой папке”. Согласно официальной версии учетные дела были уничтожены, но протоколов в “Особой папке” не оказалось, и о них никто не упоминает. Судьба их неизвестна.

Горбачев утверждает, что 24 декабря 1991 г. во время передачи документов по Катыни он “показал и зачитал записку Берии Ельцину в присутствии Яковлева и договорился о передаче ее полякам” (Жизнь и реформы. Кн. 2, с. 349). После этого “закрытый пакет № 1”, переданный Ельцину по акту, “исчезает” почти на год — до 24 сентября 1992 г. Подобное маловероятно, так как по регламенту “закрытый пакет” должен был немедленно поступить на ответственное хранение в президентский архив, т. е. в бывший архив ЦК КПСС и, скорее всего, на ту же полочку, где он лежал последние десять лет.

24 сентября 1992 г. “исторические документы” из “закрытого пакета № 1”, как мы уже отмечали, были переданы в Конституционный суд. Известно, что в России суд любого уровня требует от сторон предоставлять документы только в подлинниках. Но Конституционный суд согласился принять копии документов по Катыни. Невероятно, но факт. Время, наверное, было такое. Тем не менее Председатель КС В. Зорькин и члены КС, исходя из странностей в оформлении и содержании представленных в черно-белых ксерокопиях документов, усомнились в их подлинности и исключили “катынский эпизод” из рассмотрения.

В этом нет ничего удивительного, поскольку у любого человека, привыкшего к строгости и безупречности исполнения советских государственных и партийных документов, уровень исполнения и содержание “исторических документов” вызывают недоумение.

Загадка “записки Берии”


Записка Берии № 794/Б от “_” марта 1940 г. с предложением расстрелять 25 700 военнопленных и арестованных поляков является одним из ключевых катынских документов. Как и вся акция с расстрелом поляков, она готовилась в обстановке чрезвычайной секретности и строжайшего контроля.

Но по неизвестным причинам на записке в качестве исходящей даты был указан лишь март 1940 г. без конкретного дня. Ситуация с датой приобрела несколько скандальный характер. Профессор Ф. М. Рудинский, представлявший в Конституционном суде сторону КПСС, пишет, что записка, представленная С. Шахраем и А. Макаровым Конституционному суду, была датирована 5 марта 1940 г.

По этому поводу депутат Ю. М. Слободкин заметил, что “записка Берии датирована 5 марта и указано, что заседание Политбюро состоялось 5 марта, но практически этого никогда не было” (Рудинский. “Дело КПСС” в Конституционном суде”, с. 316—317). Впоследствии, по утверждению Слободкина, записка Берии вдруг оказалась без даты.

Вероятнее всего Слободкин исходящей датой записки посчитал дату ее регистрации в ЦК ВКП(б), расположенную под грифом “сов. секретно”. Аргумент, что исходящая дата документа, представляемого на заседание Политбюро ЦК ВКП(б), не могла совпадать с датой проведения заседания Политбюро, необоснован. Учитывая специфику проведения Политбюро при Сталине, Берия мог лично, в тот же день, внести записку на Политбюро.

Только при Сталине записка Берии, внесенная на Политбюро, могла быть оформлена как подлинник решения ПБ. Другое дело — порядок внесения материалов на заседание Политбюро ЦК КПСС. Он предполагал заблаговременное предоставление материалов через Общий отдел ЦК КПСС. Так что замечание Слободкина могло быть обоснованным, если бы речь шла о заседании Политбюро ЦК КПСС.

Датировка записки Берии “не позднее 3 марта 1940 г.” была осуществлена российским историком Натальей Лебедевой, исходя из содержащихся в тексте письма статистических данных о численности военнопленных поляков в спецлагерях НКВД. Однако эта датировка не точна.

В настоящее время авторами доказано, что “записку Берии № 794/Б” следует датировать 29 февраля 1940 г. Основанием для этого послужили предыдущая и последующая за письмом “№ 794/Б” корреспонденции, отправленные из секретариата НКВД в феврале 1940 г. В 2004 г. в Российском Государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) в рабочих материалах Политбюро ЦК ВКП(б) было выявлено письмо Л. П. Берии с исходящим номером “№ 793/б” от 29 февраля 1940 г. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 166, д. 621, лл. 86 — 90).

Два последующих письма — “№ 795/б” и “№ 796/б” были зарегистрированы в секретариате Наркома внутренних дел СССР также 29 февраля 1940 г. Об этом сообщается в ответе № 10/А-1804 от 31.12.2005 г. за подписью начальника Управления регистрации и архивных фондов ФСБ РФ генерал-майора В. С. Христофорова на запрос депутата Государственной Думы Андрея Савельева.

Естественно, письмо с исходящим номером 794/Б могло быть подписано и зарегистрировано в секретариате НКВД СССР только 29 февраля 1940 г. Однако в нем фигурируют уточненные статистические данные о численности военнопленных офицеров в спецлагерях УПВ (Управления по делам военнопленных) НКВД, которые поступили в Москву — внимание! — в ночь со 2 на 3 марта и были оформлены начальником УПВ НКВД П. К. Сопруненко в виде “Контрольной справки” только 3 марта 1940 г. (Катынь. Пленники, с. 430). Попасть в текст документа, зарегистрированного 29 февраля 1940 г., эти данные не могли.

Возникшее противоречие пытаются объяснить следующим образом. Якобы для письма № 794/Б в регистрационном журнале зарезервировали февральский исходящий номер. Само письмо исполнили 1 или 2 марта, поэтому на первой странице в графе для месяца машинистка впечатала “март”. Но письмо в ЦК ВКП(б) не отправляли, так как якобы Берия решил дождаться более свежих данных. Получив их 3 марта, Берия дал команду перепечатать только 2-й и 3-й листы записки, заменил их и 5 марта лично внес записку на Политбюро.

Однако даже такая комбинация крайне маловероятных событий не объясняет, почему за письмом был зарезервирован февральский исходящий регистрационный номер, а само письмо было датировано не февралем, а мартом 1940 г.!

О том, что страницы “записки Берии № 794/Б” печатались в разное время, свидетельствуют результаты их визуального сравнения. Коснемся лишь одного обстоятельства. На первой и четвертой странице записки отступ текста от левого края листа составляет 56 мм, а на второй и третьей — 66 мм. Отступ устанавливается специальным механическим фиксатором и во время печатания одного документа не меняется. Люфтом между краями листа бумаги и ограничителем может быть обусловлена погрешность максимум в 2 — 3 мм.

Но 10 мм разницы в отступе — это уже не погрешность, а признак печатания страниц после изменения положения механических фиксаторов. Это позволяет утверждать, что вторая и третья страницы печатались в другое время, нежели первая и четвертая. Тем более что, в нарушение обычного порядка, на записке отсутствуют инициалы печатавшей документ машинистки.

Люди, знакомые с советской системой делопроизводства в высших органах власти, не допускают и мысли, что Берия дал команду перепечатать лишь два листа из письма на имя Сталина, а не весь документ целиком. Высосанные из пальца версии про “резервирование” номера, “неумышленную” путаницу месяца, “случайное” отсутствие даты, “не имеющие значения” расхождения между численными данными в разных частях текста и “частичную” замену листов в документе, предназначенном для первого лица страны, слишком примитивны!

Трудно поверить также в то, что Берия счел возможным на несколько суток задержать отправку в Политбюро ЦК ВКП(б) готовой записки, касающейся судьбы 25 700 поляков, ради внесения в текст более свежих статистических данных о кадровом составе военнопленных офицеров, отличающихся всего на 14 человек.

Стоит напомнить, что грубейшие ошибки в содержании и оформлении, допущенные в “записке Берии № 794/Б”, в 1940 г. могли стоить исполнителю головы. В те годы сотрудников аппарата НКВД строго наказывали и за менее серьезные просчеты при работе с документами.

Так, в пояснительной части записки Берии указывается, что в лагерях НКВД содержится 14 736 военнопленных, а в тюрьмах — 10 685 арестованных поляков, но в резолютивной части расстрелять предлагается 14 700 военнопленных и 11 000 арестованных поляков. То есть на 36 военнопленных поляков меньше и на 315 арестованных больше. Бывшие многолетние сотрудники КГБ СССР и ЦК КПСС считают, что подобное в документах такого уровня просто невозможно!

Объяснять эти расхождения в цифрах невнимательностью или “наплевательским” отношением Берии к документам наивно. Направлять подобные “сырые” документы в ЦК ВКП(б) руководителю любого советского ведомства, включая НКВД, было просто опасно. Сталин всегда требовал обоснования цифр, вносимых на рассмотрение Политбюро.

Известный советский авиаконструктор Александр Сергеевич Яковлев, неоднократно присутствовавший в кабинете Сталина при принятии важнейших решений, писал: “Сталин… возмущался при чтении плохо составленного документа” (Яковлев. Цель жизни, с. 400).

Безответственность и недисциплинированность работника любого уровня были для Сталина неприемлемы. Об этом свидетельствует телеграмма, которую он направил своему любимцу начальнику Генерального штаба Александру Михайловичу Василевскому по поводу задержки того с ежевечерним донесением об итогах операции за минувший день и оценке ситуации с фронта в Москву: “…Предупреждаю Вас, что в случае, если Вы хоть раз еще позволите себе забыть о своем долге перед Ставкой, Вы будете отстранены от должности начальника Генерального штаба и будете отозваны с фронта” (Карпов. Генералиссимус, с. 219).

Все разговоры о “вседозволенности” и “всесилии” Берии в марте 1940 г. — фикция. Л. Берия к тому времени находился в звании генерального комиссара госбезопасности и должности наркома внутренних дел СССР лишь пятнадцать месяцев (Эпоха Сталина, с. 354). Необходимо напомнить, что весной 1940 г. полным ходом шло расследование нарушений соцзаконности, допущенных “Особыми тройками” времен Ежова. Сам Ежов, вместе со своим замом Фриновским, курировавшим работу “троек”, был расстрелян 4 февраля 1940 года. Берия в это время был предельно осторожен.

Нет сомнений, что Сталин прочитал записку Берии. Об этом свидетельствует его роспись на первом листе и исправление на четвертом листе записки, где “вписано от руки над строкой синим карандашом, очевидно, Сталиным — “Кобулов” (Катынь. Пленники, с. 390). Возникает вопрос, мог ли Сталин не придать значения несоответствиям в цифрах на втором и третьем листе записки, или же он в марте 1940 г. читал эти два листа, но с другим содержанием?

Весьма вероятно, что два средних листа “записки Берии № 794/Б” с целью искажения истинного содержания всей записки были позже заменены.

Помимо этого возникают вопросы и по первому листу записки. Загадочно расположение резолюций на записке Берии. Вместо общепринятой направленности слева направо и снизу вверх, Сталин, а за ним Ворошилов, Молотов и Микоян расписались слева направо, но сверху вниз. Подобное в документах не встречается, так как документ, повернутый направо, затруднен для чтения.

Далее, в выписке из решения Политбюро от 5 марта 1940 г. фамилия “Кобулов”, которую Сталин вписал в записку Берии, ошибочно напечатана через “а” — “Кабулов”. Трудно поверить, что в то время допустили ошибку в исправлении, внесенном лично Сталиным.

Необходимо также отметить, что письма за подписью Берии, исходящие из секретариата НКВД, в феврале и марте 1940 г. отмечались литерой “б”, а не литерой “Б”, как в письме № 794. Все эти необъяснимые несоответствия невольно наводят на мысль о том, что, возможно, мы имеем дело лишь с частью подлинной записки Берии.

Второй и третий экземпляры — так называемые “отпуски” — письма “№ 794/Б” из архивного дела секретариата НКВД и из аналогичного архивного дела с исходящими документами Управления по делам военнопленных изъяты.

Еще одна очень важная деталь — в так называемом “заменителе”, подшитом в архивное дело с исходящими документами секретариата НКВД, взамен изъятого “отпуска” письма № 794/Б содержится следующая информация: “№ 794. Товарищу Сталину. О рассмотрении в особом порядке дел на военнопленных. Стр. 1—29. Находится в Особой папке тов. Мамулова”. Из этой записи следует, что первоначально к письму № 794/Б прилагались какие-то дополнительные материалы. Что это за материалы, остается очередной тайной “Катынского дела”.

Еще раз отметим, что в советский и особенно в сталинский период требования к оформлению документов были жесточайшими. Выписки из протокола заседания Политбюро готовились персонально для каждого адресата на специальных типографских бланках. Количество выписок соответствовало числу адресатов, плюс к этому печаталось несколько информационных копий для архивных дел.

Кроме того, при необходимости для архивных дел печатались копии входящих материалов. В частности, в случае “вопроса НКВД” от 5 марта 1940 г., в Общем отделе ЦК ВКП(б) были отпечатаны четыре копии “записки Берии № 794/Б”. Соответствующая отметка имеется на оборотной стороне последнего листа этой записки (РГАСПИ, ф. 17, оп. 166, д. 621, л. 133об). Одна копия была направлена в архив ЦК, а три других — в дела текущего делопроизводства Политбюро за 1940 год: № 34 (Рабоче-Крестьянская Красная Армия), № 40 (Суд и прокуратура) и литерное дело “Европейская война”.

По имеющейся у авторов информации, эти дела в настоящее время хранятся в Архиве Президента РФ, но до сих пор не рассекречены. Не исключено, что в этих трех архивных делах сохранились документы с подлинным текстом письма Берии № 794/б от 29 февраля 1940 г. и решение Политбюро по “Вопросу НКВД СССР” от 5 марта 1940 г. Крайне необходимо ввести их в научный оборот или выяснить, когда и кем данные документы были изъяты.

Кстати, из нескольких сотен аналогичных документов, осмотренных авторами в РГАСПИ, “записка Берии № 794/Б” является единственным архивным документом Особой папки” Политбюро ЦК ВКП(б) за 1940 год, на котором по неизвестной причине отсутствует отметка о направлении копий и выписок в дела текущего делопроизводства. Подобная отметка сохранилась лишь на “заменителе”, подшитом в основное архивное дело с решениями Политбюро за 28 февраля — 9 марта 1940 г. вместо документов, помещенных в “Особую папку” (РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 1249, л. 119).

Весьма странным также является то обстоятельство, что выписки с решением по “Вопросу НКВД СССР” из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. были отпечатаны на бланках с красно-черным шрифтом, которые весной 1940 г. уже не использовались.

В левом верхнем углу типографских бланков периода 1930-х годов красным шрифтом напечатано предупреждение “Подлежит возврату в течение 24 часов во 2-ю часть Особого Сектора ЦК”. Сбоку красным шрифтом напечатано указание, сформулированное Пленумом РКП(б) от 19.07.1924 г.: “…Отметка и дата ознакомления на каждом документе делается лично товарищем, которому он адресован, и за его личной подписью…” (РГАСПИ, ф. 17, оп. 166, д. 621, л. 134).

На бланках, которые использовались в ЦК ВКП(б) в феврале — марте 1940 г., предупреждение, как и весь бланк, — напечатано черным шрифтом, а указание Пленума перенесено на обратную сторону и также отпечатано черным шрифтом. Но Берии, по неизвестной причине, была послана выписка на бланке старого образца.

Более того, на выписке из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. для “Тов. Берия” отсутствует печать ЦК и оттиск факсимиле с подписью Сталина. Фактически это не документ, а простая информационная копия. Направление наркому Берия незаверенной выписки без печати Центрального Комитета противоречило элементарным правилам работы аппарата ЦК.

При этом следует учесть, что сам протокол № 13 (“Особый № 13”), содержащий решения Политбюро ЦК ВКП(б) за 17 февраля — 17 марта 1940 г., оформлен по всем правилам. На нем стоит факсимильная подпись И.Сталина, скрепленная красной круглой печатью с надписью “Всесоюзная Коммунистическая партия большевиков” (РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 27, л. 54).

Однако два листа, на которых содержался подлинный текст решений Политбюро от 5 марта 1940 г., из этого протокола изъяты. Вместо них в архивное дело подшиты два листа, отпечатанные в другое время, на другой бумаге и при иных настройках каретки пишущей машинки (РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 27, лл. 50—51).

В соответствии с требованиями ЦК, Берия, ознакомившись с присланной выпиской, должен был расписаться на ней и незамедлительно вернуть ее в “Особый Сектор ЦК”. Но на выписке из “закрытого пакета № 1”, адресованной Берии, нет никаких отметок о его ознакомлении с документом! Зато на оборотной стороне этого экземпляра имеется отметка о дополнительном направлении Берии данной выписки 4 декабря 1941 г. Но отметка о декабрьском ознакомлении также отсутствует!

Судя по отметкам на этом документе, в марте 1940 г. машинисткой Н. Ксенофонтовой были отпечатаны четыре экземпляра выписки с решением Политбюро от 5 марта 1940 г. Несколько позднее были допечатаны (с неизвестной целью) еще два экземпляра. Из указанных 6 отпечатанных экземпляров 15 ноября 1956 г. 2 экземпляра были уничтожены.

Примечание: надо заметить, что именно в этот день вновь избранный Первый секретарь ЦК ПОРП В. Гомулка прибыл с визитом в Москву для встречи с Н. Хрущевым. Складывается впечатление, что все эти хитроумные манипуляции с дополнительными экземплярами выписок были каким-то образом связаны с визитом Гомулки, о котором мы скажем особо.

При анализе ситуации с выписками из протокола Политбюро возникают вопросы. Куда исчезла оригинальная выписка, которую направляли Берии в марте 1940 г. и в декабре 1941 г. и на которой он обязан был дважды расписаться? С какой целью незаверенная информационная машинописная копия выписки была оформлена, как якобы направленная Берии? Почему именно эта копия хранилась в “закрытом пакете” вместо оригинала?

Вопросы возникают и после ознакомления с экземпляром выписки из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г., направленным в феврале 1959 г. Председателю КГБ А. Шелепину. Этот экземпляр также был отпечатан в марте 1940 г. или позднее. Однако с него удалили дату 5 марта 1940 г. и фамилию старого адресата, после чего в текст впечатали новую дату 27 февраля 1959 г. и фамилию Шелепина. По всем канонам делопроизводства, новая дата и новая фамилия адресата должны были ставиться только на сопроводительном письме!

Другим грубейшим нарушением требований инструкций по архивному делопроизводству является отметка черными чернилами “Возвр. 27/II-59 г.” на лицевой стороне “выписки для Шелепина”. Работники архивов имели право делать на архивных документах отметки только в единственном случае и в единственном месте документа — при переброшюровке архивных томов вписывать простым карандашом в правом верхнем углу новый номер листа. На этом документе также отсутствуют какие-либо отметки Шелепина об ознакомлении.

Несмотря на все вышеизложенное, следует подчеркнуть, что документы из “закрытого пакета № 1”, на первый взгляд, выглядят очень убедительно и вызывают уважение даже у опытных архивистов. Они отпечатаны на подлинных типографских бланках (за исключением “записки Шелепина”), на них проставлены разноцветные мастичные оттиски различных штампов и печатей, стоят росписи членов Политбюро, подпись наркома Берии и технические пометки сотрудников аппарата. “Записка Берии” вдобавок к этому отпечатана на специальной бумаге с водяными знаками.

Тем удивительнее, что при всей своей внешней солидности документы высочайшей государственной значимости из “закрытого пакета № 1” по Катыни содержат целый набор всевозможных нарушений существовавшего в то время порядка подготовки и работы с документами особой важности.

Каждое из этих нарушений, взятое в отдельности, выглядит достаточно безобидным. Подумаешь, велика важность — одна машинистка напечатала выписку на бланке устаревшего образца, другая забыла проставить свои инициалы на письме, исходящий номер вписан другим почерком и чернилами необычного цвета, секретарь по рассеянности не проставил пометки о направлении копий документа в дела текущего делопроизводства ЦК, нарком Берия дважды забыл расписаться на выписке с решением Политбюро, через 19 лет это же забыл сделать председатель КГБ Шелепин и т. д. и т. п.!

Многие из этих нарушений становятся заметны лишь при непосредственном визуальном сравнении “исторических” документов с десятками аналогичных документов Политбюро ЦК ВКП(б) за февраль-март 1940 г., которые оформлены в соответствии с требованиями тогдашнего делопроизводства.

Возникает вопрос — почему именно “исторические” документы по Катыни сопровождает такой “букет” нарушений? Почему большинство из работавших с ними опытнейших сотрудников и руководителей ЦК ВКП(б)-КПСС и НКВД-КГБ не избежали досадных ошибок и накладок? Разрешить эти вопросы может только повторная, тщательная и независимая экспертиза “исторических” документов.

Кое-что о соцзаконности “сталинского” периода


Все нестыковки и нелепости в записке Берии и решении Политбюро ЦК ВКП(б) пытаются объяснить тем, что в сталинский период поступали так, как было удобнее. Подобный примитивизм в понимании сталинской эпохи легко опровергается.

Говоря о военнопленных поляках, утверждалось, что их расстрел был осуществлен то по решению Особого совещания при НКВД СССР, то по решению внесудебных “троек”, то по решению “специальной тройки НКВД”. Так, Генпрокурор СССР Трубин в письме № 1-5-63-91 от 17 мая 1991 г. на имя Горбачева утверждал, что поляки могли быть расстреляны по решению Особого совещания (см. интернет-сайт “Правда о Катыни”).

В этой связи сделаем экскурс в историю. Особое совещание при МВД Российской империи появилось в конце ХIХ века, как средство для борьбы с революционерами, для осуждения которых обычным судом не хватало доказательств. К ссылкам Сталина приговаривало именно Особое совещание. Очевидно, по его предложению, постановлением ЦИК СССР от 5 ноября 1934 г. было создано Особое совещание при Народном комиссаре внутренних дел СССР в составе:

“…а) заместителей Народного Комиссара внутренних дел Союза ССР; б) уполномоченного Народного Комиссариата внутренних дел Союза ССР по РСФСР; в) начальника Главного управления Рабоче-Крестьянской милиции; г) Народного Комиссара внутренних дел союзной республики, на территории которой возникло дело” (Постановление ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 г., Собрание законов СССР. 1935. № 11. Ст. 84.1).

В исследовании “Катынский синдром” утверждается, что “институт особых совещаний, созданный постановлением ЦИК СССР в 1934 г. с последующими дополнениями, был внесудебным, с правом рассматривать дела о так называемых контрреволюционных преступ-лениях и назначать за них высшую меру наказания — расстрел” (Катынский синдром, с. 463).

Сформулировано так, чтобы у читателя создалось впечатление, что якобы Особое совещание всегда имело право приговаривать к расстрелу. На самом деле Особое совещание НКВД СССР получило право приговаривать к расстрелу только 17 ноября 1941 г., после соответствующего обращения Берии в Государственный Комитет Обороны (Постановление ГКО № 903сс от 17 ноября 1941 г. РГАСПИ, ф. 644, оп. 1, д. 14, л. 101).

С 1934 г. по ноябрь 1941 г. Особое совещание имело “право в отношении лиц, подозреваемых в шпионаже, вредительстве, диверсиях и террористической деятельности, заключать в тюрьму на срок от 5 до 8 лет” (ВИЖ, № 8, 1991, с. 72).

Авторы “Катынского синдрома”, говоря о “внесудебности” Особого совещания, вынуждены признать, что процедура рассмотрения дел на Особом совещании мало отличалась от судебной. Она “требовала проведения предварительного следствия, предъявления обвинения, составления обвинительного заключения и слушания дела” (Катынский синдром, с. 463).

Необходимо отметить, что работа Особого совещания проходила под контролем прокуратуры: “В заседаниях Особого совещания обязательно участвует прокурор Союза ССР или его заместитель, который, в случае несогласия как с самим решением Особого совещания, так и с направлением дела на рассмотрение Особого совещания, имеет право протеста в Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР. В этих случаях исполнение решения Особого совещания приостанавливается впредь до постановления по данному вопросу Президиума Центрального Исполнительного Комитета СССР”. (Постановление ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 г., Собрание законов СССР. 1935. № 11. Ст. 84.1.)

Не соответствуют истине утверждения целого ряда авторов о деятельности в сталинский период ряда “особых совещаний”. В рамках НКВД СССР было создано и действовало только одно Особое совещание.

Другое дело внесудебные “тройки”, печально известные еще со времен гражданской войны. В 1937 г. они получили право приговаривать преступников к расстрелу, причем в максимально упрощенном порядке. (Приказ НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 года. АП РФ, ф. 35, оп. 8, д. 212, лл. 55 — 78.) На практике это обернулось массовыми репрессиями, в том числе и против невиновных людей.

17 ноября 1938 г. в связи с серьезными нарушениями социалистической законности постановлением СНК и ЦК ВКП(б) “судебные тройки, созданные в порядке особых приказов НКВД СССР”, были ликвидированы. В постановлении подчеркивалось, что “Массовые операции по разгрому и выкорчевыванию враждебных элементов, проведенные органами НКВД в 1937—1938 годах при упрощенном ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры…”

Постановление СНК и ЦК ВКП(б) предписывало: “Впредь все дела в точном соответствии с действующим законодательством о подсудности передавать на рассмотрение судов или Особого совещания при НКВД СССР” (АП РФ, ф. 3, оп. 58, д. 6, лл. 85—87).

Все причитания “защитников демократии” по поводу “дьявольских порождений” сталинской системы — Особого совещания и “троек”, с учетом современных реалий вызывают разве что усмешку. Известно, что 28 сентября 2006 г. Конгресс США принял “Закон о военных комиссиях” (Military Commissions Act, 2006), по которому были легализованы действующие с 2001 г. так называемые “военные комиссии”, фактический аналог сталинского Особого совещания.

“Военным комиссиям” предоставлено право задерживать и осуждать в любой точке мира не граждан США. Для этого нужно лишь обвинить их в терроризме и назвать “незаконными вражескими комбатантами” — американским вариантом термина “враги народа”. Этот закон также легализовал применение пыток к подозреваемым в террористической деятельности.

Не давая оценок “нравственности” действий администрации Д. Буша, заметим, что в условиях усиления внешней опасности она интуитивно выбрала “сталинские” методы защиты американского государства. Это свидетельствует о том, что в чрезвычайных условиях борьбы за выживание государства лидеры любой политической ориентации: коммунисты, демократы, либералы — используют подобные методы как наиболее эффективные.

Следует не забывать, что в 1930-х годах вопрос “жизни и смерти” для советского государства стоял особенно остро. Политика окружавших СССР капиталистических государств всегда была направлена на уничтожение “коммунистической заразы”, которая в своем гимне “Интернационал” заявляла: “Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…”

Относительно роли и значения Лаврентия Берии в организации “бессудного расстрела” военнопленных поляков необходимо сказать следующее. Как уже говорилось, весной 1940 г. для недавно назначенного наркома внутренних дел заниматься самодеятельностью в вопросах репрессирования было смертельно опасно. Поэтому Берия предпочитал действовать в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством. Об этом наглядно свидетельствует ситуация, в которой в 1941 г. принималось решение о расстреле большой группы людей.

15 ноября 1941 г., в самый тяжелый период войны, Берия информирует Сталина, что в тюрьмах НКВД скопились 10 645 человек, приговоренных к расстрелу. Берия разъясняет, что подобное положение сложилось вследствие того, что “по существующему ныне порядку приговоры военных трибуналов округов, а также верховных судов союзных, автономных республик и краевых, областных судов входят в законную силу только после утверждения их Военной Коллегией и Уголовно-Судебной Коллегией Верховного Суда Союза ССР — соответственно.

Однако и решения Верховного Суда Союза ССР по существу не являются окончательными, так как они рассматриваются комиссией Политбюро ЦК ВКП(б), которая свое заключение также представляет на утверждение ЦК ВКП(б), и только после этого по делу выносится окончательное решение…”

Исходя из этого, Берия предлагает:

“1. Разрешить НКВД СССР …привести в исполнение приговоры военных трибуналов округов и республиканских, краевых, областных судебных органов.

2. Предоставить Особому совещанию НКВД CCCР право с участием прокурора Союза ССР по возникающим в органах НКВД делам о контрреволюционных преступлениях, об особо опасных преступлениях против порядка управления СССР… выносить соответствующие меры наказания вплоть до расстрела. Решение Особого совещания считать окончательным”
(“Новая газета”, № 22, 1996, с. 4).

Государственный комитет обороны СССР согласился с предложением Берии. Как видим, даже тогда, когда враг стоял у ворот Москвы, “социалистическая законность“ соблюдалась. Возникает вопрос, почему же в 1940 г. Сталин и Берия пошли на нарушение созданной ими системы? Зачем для вынесения решения по военнопленным полякам нужно было выдумывать незаконную специальную тройку НКВД, если легитимная система вынесения “расстрельных” приговоров в СССР была отработана до мелочей?

“Игра в социалистическую законность”, как характеризуют правовую ситуацию при Сталине некоторые историки, имела очень жесткие правила, которые не нарушал он сам и не позволял нарушать никому из своего окружения.

Версия авторов “Катынского синдрома” о том, что “соблюдение даже такой видимости законности, какой было Особое совещание, могло привести к просачиванию информации о вопиющем беззаконии — репрессировании военнопленных, мощным резонансом отозваться внутри страны и за ее пределами”, не выдерживает критики (Катынский синдром, с. 464).

Для “усиления режима секретности” создание специальной тройки НКВД было бессмысленным делом. Разница между “тройкой”, созданной решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г., и Особым совещанием ничтожна. В обоих случаях решение принимал узкий круг проверенных лиц, не сомневающихся в “линии партии”. Более того, двое членов первоначально предложенного состава “тройки” (Берия и Меркулов) являлись полноправными членами Особого совещания. Третий (Баштаков), не входивший в состав Особого совещания, фактически постоянно участвовал в его работе, так как руководимый им 1-й Спецотдел готовил дела к рассмотрению на Особом совещании и контролировал исполнение принятых решений.

В организационном плане разница также была несущественной, поскольку схемы документооборота Особого совещания НКВД и “тройки НКВД” полностью совпадали — документы шли через одних и тех же сотрудников 1-го спецотдела НКВД СССР.

Но решение Политбюро о создании “тройки” становится вполне логичным, если предположить, что ей вменялось не вынесение приговоров, а политическая “сортировка” поляков. Следует отметить, что в решении Политбюро “тройке” предписывалось “рассмотрение дел и вынесение решения”. Какого решения, не уточнено. Можно предположить, что “тройка” должна была рассмотреть дела и на этом основании принять решение о разделении военнопленных поляков на три основных контингента.

1. Польские военнопленные, виновные в военных и других тяжких преступлениях. Следственные дела на них передавались в военные трибуналы. Эти пленные, как правило, осуждались к расстрелу.

2. Военнопленные поляки, настроенные антисоветски, но на которых не было достаточного компромата. Их дела направлялись на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР. Они осуждались к принудительным работам в лагерях.

3. Польские военнопленные, настроенные просоветски или представлявшие оперативный интерес для НКВД. Они и в будущем сохраняли свой статус военнопленных.

Подобным образом аналогичной “тройкой”, только названной “комиссией”, были “рассортированы” в мае-июне 1940 г. красноармейцы, прибывшие из финского плена. 28 июня 1940 г. Берия докладывал Сталину о судьбе 5,5 тысячи красноармейцев и начсостава, переданных финнами при обмене военнопленными и размещенных в Южском лагере.

Дела 344 человек, “изобличенных в активной предательской работе”, рассмотрела Военная коллегия Верховного суда СССР, в результате чего “приговорены к расстрелу 232 человека”. Дела на 4 354 бывших военнопленных, на которых не нашлось достаточного материала для предания обычному суду, но “подозрительных по обстоятельствам пленения и поведения в плену”, рассмотрело Особое совещание НКВД СССР и приговорило их “к заключению в исправительно-трудовые лагеря сроком от 5 до 8 лет”. 450 человек, “попавших в плен больными, ранеными и обмороженными”, были освобождены! (“Родина”, № 12, 1995, с. 105.)

Надо заметить, что “тройка”, созданная по решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г., во внутренней переписке органов НКВД также именовалась “комиссией” (Катынь. Расстрел, с. 24). Совпадение в названии слишком явное, чтобы быть случайным. Это подтверждает версию о том, что задача “тройки”, созданной по решению Политбюро, вероятнее всего, как и в Южском лагере, состояла в политической “сортировке” военнопленных поляков.

2 часть
3 часть



Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут видеть и оставлять комментарии к данной публикации.

Вверх